Не могу даже попытаться дать какое-либо определение своим чувствам, испытанным в миг, когда я включил лампу. Полагаю, я завопил от ужаса, поскольку менее чем через минуту моя комната заполнилась жильцами дома. Я и теперь вздрагиваю, вспоминая это кошмарное мгновение. Я не увидел ничего! Одной рукой я крепко охватывал задыхающуюся телесную форму, а другой — со всей силой держал горло, теплое и такое же плотское, как мое собственное; и все же — несмотря на эту живую сущность в моей хватке, чье тело было прижато к моему, и яркий свет газового рожка — я не увидел совершенно ничего! Ни контура — словно это была иллюзия!
Даже теперь я не осознаю всей ситуации, в которой оказался тогда. Не могу я припомнить и ее детали. Воображение тщетно пытается объяснить ужасный парадокс.
Оно дышало. Я чувствовал его теплое дыхание на своей щеке. Оно отчаянно сопротивлялось. У него были руки, которыми оно вцепилось в меня. Его кожа была такой же гладкой, как моя. Оно прижималось ко мне, твердое, как камень, — и все же оставалось совершенно невидимым!
Не знаю, не испытал ли я в тот миг обморок или умопомрачение. Должно быть, меня спас некий чудесный инстинкт. Вместо того чтобы отпустить нашу кошмарную загадку, я будто получил дополнительные силы в минуту ужаса и сжал ее еще крепче с такой необычайной силой, что почувствовал, как создание задергалось в агонии.
Лишь тогда Хаммонд ступил в комнату во главе всех домашних. Едва увидев мое лицо — что, полагаю, представляло собой кошмарное зрелище, — он бросился вперед с криком:
— О, господи! Гарри, что случилось?
— Хаммонд! Хаммонд! — вопил я. — Подойди. Это кошмарно! На меня что-то напало в постели. Теперь я держу его, но не вижу! Я его не вижу!
Хаммонд, явно пораженный неподдельным ужасом, выраженным на моем лице, с тревогой и изумлением сделал один или два шага вперед. У остальных вошедших вырвалось хихиканье, хорошо мной расслышанное. Этот сдержанный смех привел меня в ярость. Смех над человеком в моем положении! Это было наихудшее проявление жестокости. Лишь теперь я понимаю, отчего вид мужчины, яростно сражающегося, как им показалось, с воздухом и зовущего на помощь в борьбе с видением, представлялся смехотворным. Но тогда ярость к осмеивающей меня толпе была столь сильной, что, будь у меня возможность, я бы забил их на месте.
— Хаммонд! Хаммонд! — снова завопил я в отчаянии. — Бога ради подойди ко мне. Я держу это… Нечто, но это ненадолго. Оно пересиливает меня. Помоги мне! Помоги мне!
— Гарри, — прошептал Хаммонд, подходя ко мне, — ты слишком много куришь.
— Клянусь, Хаммонд, мне это не чудится, — так же тихо ответил я. — Разве не видишь, как оно трясет меня всего, когда сопротивляется? Если не веришь мне, убедись сам. Почувствуй его — потрогай.
Хаммонд приблизился и положил руку на указанное мной место. У него вырвался дикий вопль ужаса. Он почувствовал его!
Он моментально отыскал где-то в моей комнате длинную веревку и в следующее мгновение обмотал ею и связал тело незримого существа, сжимаемого мною в руках.
— Гарри, — сказал он хриплым, возбужденным голосом, ибо он, хоть и сохранил присутствие духа, был глубоко тронут, — Гарри, теперь мы в безопасности. Можешь отпустить, друг мой, ты же устал. Оно не двинется.
Я был полностью изнурен и охотно убрал руки.
Хаммонд держал концы веревки, связывающей Невидимого, обвив ее вокруг своей руки. Она зависла перед ним, а он смотрел на нее, натянутую вокруг пустого пространства. Я никогда не видел человека, столь пораженного ужасом. И все же в лице его выражалось то мужество и решимость, коими, знал я, он обладал. Его побелевшие губы сжались так решительно, что, глядя на них, казалось: пусть он и испытывал страх, но не был потерян.
Замешательство, наступившее в рядах постояльцев, ставших свидетелями удивительной сцены между мной и Хаммондом, — видевших пантомиму связывания и борьбы с Неведомым, видевших меня ослабевшим от физического утомления, когда мой пленник был повергнут, — замешательство и ужас, овладевший зрителями, узревшими все это, не поддавались описанию. Самые слабые убежали прочь из комнаты. Немногие, кто остался, сбились в кучу у двери и не могли заставить себя приблизиться к Хаммонду и его Подопечному. И все же сквозь их страх пробивалось недоверие. Им не хватало храбрости убедиться самим, и они продолжали сомневаться. Напрасно я просил некоторых мужчин подойти ближе и удостовериться, дотронувшись до невидимого существа. Они не верили, но и не решались выйти из своего заблуждения и лишь вопрошали, как же твердое, живое, дышащее тело могло быть невидимым. Я ответил следующим. Дал знак Хаммонду, и мы оба, превозмогая боязливое отвращение, дотронулись до создания, подняли его, связанное, с земли и поднесли к моей кровати. Оно весило, как мальчик лет четырнадцати.
— Сейчас, друзья мои, — сказал я, когда мы с Хаммондом занесли его над кроватью, — я дам вам бесспорное доказательство того, что перед вами твердое, осязаемое тело, которого вы, тем не менее, не видите. Внимательно следите за постелью.
