— Я всегда замыкаю дверь, коли мне случится быть наедине с такою красавицею, как ты, голубушка!
И опять потрепал он ее по лицу своею жесткою и неопрятною рукою. Она отскочила в угол с негодованием.
— Но кто вы таковы?.. Это очень нехорошо, так, без всякого знакомства, шалить и беспокоить девушек…
— К знакомцам я не хожу в гости, — отвечал он холодно, переменяя выражение лица. И эти слова произнес он таким грубым, таким хриплым, пещерным голосом, что насквозь пронзил им бедную девушку.
Дуня во всех передних и в уездных канцеляриях слыла очень храброю: не так легко можно было укротить ее! Не одному дерзкому канцеляристу так оцарапала она лицо ногтями, что он будет помнить ее и дослужившись до столоначальнического сана. Дуня поистине делала честь петербургской добродетели. Но робкий провинциальный канцелярист с пальцами, упитанными чернильною влагою, — безделица для девушки, получившей воспитание в одном из лучших модных магазинов Невского проспекта; совсем иное дело небритый бродяга, плечистый и гадкий, в байковой шинели, с рыжими усами и фиолетовым носом. Его бы всякая испугалась. Дуня начала плакать.
— Не плачь, родная! Я не сделаю тебе никакого вреда, — сказал он, смягчая голос и примкнув к ней поближе.
Она испугалась смягченного голоса еще более и выпрямила руки вперед, чтоб не допустить его к себе.
— Спрашиваю, кто вы таковы? — вскричала она, наконец, в отчаянии, но с притворною в лице смелостью, огонь которой постепенно погасал под катящимися слезами. — Прошу тотчас сказать, кто вы?
— Кто я?
— Да, кто вы?.. Ваш чин, имя и фамилия?
— Я вор.
— Вор! — повторила она со страхом и побледнела, как снег.
— Моя фамилия вор, а мой чин разбойник, — примолвил он и улыбнулся, нежно глядя ей в глаза; но улыбка среди его лица походила на отблеск плесени, плавающей по луже грязи, освещаемой луною. Это слог хороших повестей о разбойниках, и вы видите, что дело идет не на шутку: после этой фразы должно ожидать всех ужасов. Дуня ощутила от нее (от улыбки, а не от фразы, а может, и от фразы) холодную дрожь во всех членах. Видя, однако ж, что он только издевается над ее страхом, она немножко ободрилась и быстро возразила дрожащим еще голосом:
— Разбойник?.. Фуй, какой гадкой чин!
— У всякого свое звание!.. Прежде у меня было другое, но теперь нахожу… Дай мне, красавица, чего-нибудь поесть. Я уже третий день ничего ртом не отведал. Позавтракаем вместе, а потом…
Он внезапно закинул свою руку за ее шею и хотел поцеловать в самый ротик. При виде щетинистой бороды и страшных усов, так дерзко лезущих на приступ, при виде этого красного, отвратительного носа, уже почти касавшегося ее щеки, она одушевилась гневом, злостью, силою, какую сообщает только опасность в минуту погибели, и оттолкнула его от себя.
— Извините, господин разбойник!.. Это нейдет! Прошу напрасно не пугать меня: я знаю, зачем вы сюда пришли!
— Знаешь?.. А зачем?
— Уж мне одной ведать об этом! Только позвольте себе доложить, что это очень невежливо… я буду жаловаться. Сейчас отдайте мне ключ и убирайтесь отсюда!
— Завтрак! — грозно вскричал незнакомец.
— Нет завтрака! — вскричала Дуня. — Кушанья никакого нет в целом доме. Ступайте завтракать в кабак. От вас уже и так несет сивухою: вы уже, видно, хорошо позавтракали.
— Как нет кушанья? — возопил он адским ревом, сморщил усы и устремил на нее сверкающий взор, хватаясь правою рукою за сапог. — Видишь ли!.. — и показал ей широкий нож, на котором пестрели мелкие полосы черной грязи, следы недавно добытой крови и где-то наскоро обтертой о траву. — Видишь ли, что я шутить с тобою не намерен?
Девушка оцепенела. Он остолбенил ее своим ехидниным взором, который с умыслом напрягал изо всей силы и вонзал в неподвижные ее зеницы.
— Завтрак!
— Сейчас.
— Мигом! Мне недосуг.
— Берите, сударь, что вам угодно: в шкафу есть вчерашнее жаркое и наливки.
— Проводи меня в комнаты. Поставь все, что есть, на стол. Шевелись!
Дуня, у которой колени тряслись от страху, бледная, расстроенная, тихо пошла к шкафу, стоявшему в передней. Он спрятал нож в сапог и не отставал от нее ни на шаг. Хлеб, водка, соль, масло, сыр и жареная телятина мгновенно были перенесены на стол, на котором недавно завтракали сами хозяева перед выездом в город. Он уселся и, взяв Дуню за руку, посадил ее подле себя.
— Ну, что? — сказал он, с волчьей жадностью пожирая телятину и поглядывая исподлобья на свою соседку. — Я напугал вас порядком?
— Конечно!.. Всякая может перепугаться!
— Напрасно вы прекословили! Если б вы тотчас меня послушались… За ваше здоровье!.. Выпейте со мною рюмочку, для компании.
— Я водки сроду не пью.
— Жалко! А водка славная!.. Как вас зовут?
— Катерина Николаев…
— Врешь!.. Неправда! — вскричал он ртом, набитым яствою, и посмотрел на нее сурово. — Я знаю, что тебя зовут Авдотьею Еремеевною.
— Зачем вы спрашиваете, коли знаете?
— Спрашиваю, чтоб испытать твою откровенность. Славная водка!.. Нет ли еще такой?
— Есть еще одна бутылка в шкафу.
— Пожалуйста, принеси ее сюда.
— Вон она!
— Спасибо! Позвольте же теперь поцеловать вас за то.
