— Я тебя знаю! — прямо перед носом у Джима возникла какая-то женщина. Серые волосы, свисающие клочьями, на впалых щеках густой слой косметики, вздувшийся лоб, вот-вот готовый треснуть от чудовищного давления изнутри. Она была одета в блестящее платье, которое сверкало и переливалось в свете ламп, но от нее исходил могильный запах.
— Купи мне что-нибудь выпить, — сказала она, хватая его за руку. На ее шее при этом затрепетал кусок плоти, и Джим понял, что ей перерезали горло.
— Купи мне выпить! — настаивала она.
— Нет, — ответил Джим, пытаясь высвободить руку. — Нет, простите.
— Ты один из тех, кто убил меня! — закричала она. — Да, да, ты! Это ты убил меня и не вздумай отрицать! — ее лицо исказилось от ярости, с этими словами она схватила пустую пивную бутылку и замахнулась, чтобы ударить Джима по голове.
Но не успела она этого сделать, как какой-то мужчина схватил ее и оттащил от Джима, ее ногти только царапнули по обнаженной кости его руки. Она продолжала кричать, пыталась вырваться, а мужчина в футболке с надписью «Могильник» сказал:
— Она тут новенькая. Прости, парень, — и потащил ее к выходу. Женщина закричала еще пронзительнее, и Джим увидел, как на ее треснувшем лбу вздувается пузырь слизи, похожий на раздавленную улитку. Он вздрогнул, попятился в темный угол комнаты и наткнулся на кого-то еще.
— Простите, — сказал он и уже собрался отойти. Но сначала посмотрел, с кем же он столкнулся.
И увидел ее.
Она дрожала, прижимая к груди тонкие руки. У нее сохранились почти все волосы — они были длинные, каштанового цвета, все еще красивые, несмотря на то, что истончились и стали похожими на паутину, а кое-где под ними проглядывал череп. Взгляд ее светлых подернутых влагой глаз был испуганным, а лицо еще хранило остатки былой красоты. У нее почти не осталось носа, а правая щека была испещрена серыми язвами. Одета она была скромно: юбка, блузка и свитер, застегнутый на все пуговицы. Несмотря на грязь, которая покрывала ее одежду, одета она была со вкусом. «Похожа на библиотекаршу», — решил он. Она не из местных, не из «Могильника» — хотя больше нет разницы, кто откуда.
Он собирался отойти, но увидел, как что-то блеснуло в ярком свете ламп.
Под воротником ее свитера мелькнула серебряная цепочка с крохотной подвеской в форме сердца, сделанной из китайской эмали.
Это была очень хрупкая вещь, как китайский фарфор, и она привлекла внимание Джима, не успел он сделать и шага в сторону.
— Очень… очень красиво, — сказал он, кивком указав на сердечко.
Она тут же прикрыла его ладонью. Пальцы у нее частично сгнили, как и у него самого.
Он посмотрел ей в глаза, она же смотрела в сторону — или притворялась, что не смотрит на него. Она была похожа на испуганную лань. Нервничая, Джим опустил глаза и помолчал, ожидая, пока грохот музыки хоть ненадолго стихнет. Он чувствовал легкий запах разложения, но не знал, от кого он исходит — от нее или от него самого. Впрочем, какая разница. Он хотел сказать еще что-нибудь, установить с ней контакт, но не знал, что сказать. Он чувствовал, что девушка — ей было от двадцати до сорока лет, разобрать было невозможно, поскольку смерть старила лицо, но в то же время стягивала кожу — могла в любую секунду ускользнуть и затеряться в толпе. Он сунул руки в карманы, чтобы она не видела его полусгнившие пальцы.
— Я здесь впервые, — сказал он. — Я редко выхожу куда-нибудь.
Она не ответила. Возможно, у нее нет языка. Или что-нибудь с горлом. А может быть, она потеряла рассудок — это было бы неудивительно. Она отшатнулась назад к стене, и теперь Джим видел, какая худая она была, увидел ее натянутую кожу и хрупкие кости. «Высохла изнутри, — решил он. — Как и я сам».
— Меня зовут Джим, — сказал он. — А тебя?
Ответа снова не последовало. «Ничего у меня не выйдет!» — для него все это было настоящим мучением. Бары знакомств — это, как говорится, не для него. Нет, его мир всегда состоял из книг, работы, классической музыки и тесной квартирки, которая теперь походила на склеп. В том, что он стоит здесь, пытаясь завязать беседу с мертвой девушкой, не было никакого смысла. Он осмелился вкусить персик, как Пруфрок Элиота, но персик оказался гнилым[218].
— Бренда, — произнесла она так неожиданно, что едва не напугала его. Одной рукой она все еще прикрывала сердечко на шее, другой обхватывала себя, поддерживая провисшую грудь. Голова ее была опущена, длинные пряди волос свисали на испещренные язвами щеки.
— Бренда, — дрожащим голосом повторил Джим. — Красивое имя.
Она пожала плечами, все еще прижимаясь к стене, будто пытаясь просочиться сквозь трещины в камне.
