— Заткнитесь, Стенли, — произнес урод и закрыл глаза.
Вагончик мягко покатил в темноту.
Лампы в стенах туннеля периодически заливали его мертвенным сиянием.
Игра света и тени превращала лицо притворяющегося спящим урода в занимательную анимацию — с него будто сходила кожа: слой темный, слой светлый. К следующей лампе он возрождался, с косой складкой у крыла носа, с треснувшим под морщиной лбом, и все начиналось сначала.
Впрочем, если бы у Тьюлига оказался скальпель, его любимый Истребитель Скверны, острый, в обмотке из кожи… Ришенбах тут же заметил, что ничего не имеет против хирургических инструментов, но предпочитает все же струну или шнур. Бернье, малый скрытный, только закатил глаза. Нет, был бы скальпель, лицо худощавого можно было раскрыть и по-другому. Тьюлиг изобразил бы, как. Художественно.
Вагончик ощутимо подскочил на стыке.
Туннель изогнулся, взблескивая железными кольцами. Промелькнула пустота, полная теней и продолговатых фигур, плеснул тревожно-красный световой сполох.
— Подъезжаем, — обернулся мордоворот, стоящий у пульта.
Туннель расширился, вагончик вынесло под низкий свод широкого зала, что-то стукнуло, взвизгнуло, сыпнули искры.
— Приехали, — открыл глаза урод.
В кабинете, куда Тьюлига так на кресле и принесли, нудно, с натугой выла вытяжка. Много света, два стола, ряд картотечных ящиков.
Мерцающий пейзаж за фальшивым окном — озеро с одинокой лодкой — напомнил Тьюлигу об одном чудном месте в Коннектикуте.
— Вас ничего не берет? — спросил худощавый, заметив его улыбку.
Он уселся за стол, сбил лежащие бумаги в аккуратную стопку и, запихнув их в ящик, побарабанил пальцами по опустевшей столешнице.
— Говорят, вы дьявол, — сказал он после паузы.
— А вы? — спросил Тьюлиг.
— А я — Ферлинг. Том Ферлинг.
— Я не запоминаю имена.
— А лица? Лица тех, кого вы убили, запомнили?
Тьюлиг шмыгнул носом.
— Только детали. Несколько ярких деталей. Веснушки, зубы, косички. У одной девочки были очень короткие ушные мочки, это я помню. Другая визжала, как поросенок. У мальчика на Пайнвуд-вью были разные носки.
— Тридцать две жертвы…
— Я не считал, — сказал Тьюлиг.
Ришенбах согласился, что названное число приблизительно соответствует и его подсчетам. Бернье поджал четыре пальца — он прятал трупы лучше, не все из них нашли.
Ферлинг подал знак мордоворотам, чтобы те поставили кресло ближе к столу. Было так соблазнительно-сладко вцепиться зубами в плотную ткань близкого рукава, что Тьюлиг еле сдержался.
— Я читал заключение экспертизы, — сказал Ферлинг, устало потирая ладонью свой уродский высокий лоб. — Удивительный самоконтроль. Социопатия. Раздвоение личности. Еще более удивительно, что ваше второе «я», некий Рошендаль…
— Ришенбах, — сказал Ришенбах-Тьюлиг. — Доктор философии Отто-Ганс Ришенбах.
— …такой же социопат и убийца, как и вы.
— Ничего странного, — облизнулся Тьюлиг, — мы на одной волне. В шахте пахло клубникой, вы не почувствовали?
— Нет.
— А я почувствовал, — сказал Тьюлиг, осклабившись.
Несколько секунд Ферлинг смотрел на лодку на озере.
— Почему дети? — наконец спросил он.
Тьюлиг наклонился, игнорируя резкую боль от натянувшегося ошейника. В глазах его зажглись безумные огоньки.
— Потому что они — дьявол, а не я. В каждом из них сидел дьявол! Я только предотвратил… На кусочки! На кусочки порезал дьявола!
— А Ришенбах?
— О, я знаю об этом больше Стенли! — выдохнул Ришенбах, позаимствовав голосовые связки. — Можно закопать в землю, можно сжечь, растворить. Тогда у дьявола не будет выхода.
— А если это были нормальные дети? Обычные?
Тьюлиг на мгновение замер с раскрытым ртом, затем, недоверчиво хмыкнув, отклонился назад. Взгляд его погас.
— Думайте, что хотите.
Ферлинг потер щеку.
— Я вам кое-что сейчас покажу. В конце концов, именно поэтому вы еще живы.
— Сделка есть сделка, — улыбнулся Тьюлиг. — Вы спасли меня от электрического стула, я согласился поучаствовать в ваших экспериментах.
— Выпустить я вас все равно не выпущу.
— Меня устроит и пожизненное. Здесь тихо.
— Что ж…
Ферлинг повернулся и сдвинул шторку на стене за своей спиной. Открылась неглубокая ниша с монитором.
Лампы вдруг все разом мигнули и погасли, один из мордоворотов ругнулся, земля словно бы дрогнула под ногами. Крепкая рука схватила Тьюлига под подбородок, чтобы он, даже связанный, не учудил какой-нибудь глупости. Тепло чужого дыхания коснулось уха. Кто-то пробежал в коридоре.
— Тихо-тихо-тихо.
Лампы, пощелкав, зажглись.
Рука с шеи исчезла. Бледный Ферлинг, к чему-то прислушиваясь, с минуту смотрел сквозь.
— Это, собственно… — он кашлянул и включил монитор. — Вам будет интересно.
Экран осветился.
Ферлинг пробежался длинными пальцами по встроенной клавиатуре. Муть помех разделилась на четыре квадрата. Два верхних дали изображение первыми. За ними — по очереди — включились и нижние. Насколько понял Тьюлиг, четыре камеры показывали одно и то же помещение, только с разных углов. Помещение было превращено в клетку. Грязно-желтые и серебристые прутья лезли в объектив, где-то на два фута отступая от стен. Внутри клетки…
Тьюлиг улыбнулся.
