Когда солнце стало клониться в сторону моря, окрасив серебряную линию золотом, мы принялись рисовать и не меньше часа делали наброски, но настроение у нас было неподходящее — «слишком радостное для работы», как заметил Том. Затем мы двинулись по одинокой улице — разрушенной, забытой между стенами мертвой Посидонии[255]. Это не была миловидная деревня — если неровную колею с дюжиной домов вообще можно назвать деревней. Не попадалось нам и ее обитателей. Не было никаких церквей — одни только грязные лачуги. А посередине — здание, второй ярус которого украшала вывеска «Albergo del Sole»[256]. Внизу же находилась черная, похожая на пещеру кузница, где смуглые мужчины, напоминающие безработных бандитов, сидели с угрюмыми лицами и курили.
— Здесь можно остаться на ночь, — ухмыльнулся Том, искоса глядя на эту отборную компанию. Но его предложение не вызвало у меня энтузиазма.
Далее, там, где тропа, ведущая от станции, соединялась с главной дорогой, был различим лишь один признак современной цивилизации — огромное прямоугольное строение, наполовину вилла, наполовину крепость, с круглыми башнями по четырем углам и десятифутовой стеной вокруг. Насколько мы могли разглядеть, на первом этаже окон не было. Очевидно, когда-то она служила укрепленной виллой какого-то кампаньского знатного человека. Теперь же, когда набегов более никто не совершал, вилла, опустевшая и заброшенная, не казалась внушительной. Ворота огромной стены заросли колючками и провисали на петлях, а многие из окон верхнего этажа были разбиты. Это место выглядело странным, жутким и загадочным, и мы с интересом осматривали его.
— У этого места явно есть своя история, — убежденно сказал Том.
Вечерело. Когда мы в последний раз обошли увитые плющом стены исчезнувшего города, солнце уже приблизилось к полосе моря, а когда повернули обратно, с запада растекался красный закат, который раскрашивал дорические храмы бледно-розовым цветом на фоне пропадающей синевы Аппенин. Над лугами уже поднималась густая мгла, и храмы розовели в окружении смутной серости.
Грустно было покидать эту красоту. На последний поезд мы успевали с запасом, поэтому шли навстречу к храмам не торопясь.
— Зачем это Джонни машет нам рукой? — вдруг спросил Том.
— Откуда мне знать? Мы же не на его земле.
Мы одновременно достали свои часы.
— На твоих сколько? — спросил я.
— Без шести шесть.
— На моих без семи. До станции дойти успеем.
— Ты уверен, что поезд отходит в 6:11?
— Абсолютно, — ответил я и показал ему путеводитель.
К этому времени женщина и двое детей уже истошно нам кричали, но мы понятия не имели, о чем — их итальянский был ужасен.
— Слушай, — сказал я, — побежали к ним. Возможно, у нас обоих отстают часы.
— Или расписание поменялось.
Мы побежали, и толпа стала одобрительно кричать. Когда мы обратили внимание на пар, который поднимался из-за насыпи, скрывавшей железную дорогу, наш легкий бег трусцой превратился в паническое бегство. Прозвенел гудок, мы приблизились уже настолько, что могли расслышать вопросительное «Pronte?», беспокойное «Partenza!» и окончательное «Andiamo!» Но поезд, находившийся в пятистах ярдах от нас, выпустил пар и отправился в сторону Неаполя, а мы, когда часы пробили шесть, успели только добежать до станции и вызвать смотрителя.
Едва он вышел, мы дали волю упрекам и обвинениям.
Когда же мы смогли спокойно оценить случившееся, выяснилось, что расписание действительно было изменено два дня назад: вместо 6:11 поезд отбывал в 5:58. Подошел facchino[257], и мы вчетвером сели и рассудили ситуацию.
— Будет ли еще поезд?
— Нет.
— Тогда мы можем остановиться в «Albergo del Sole»?
Смотритель провел указательным пальцем по горлу, характерно щелкнув языком, чем полностью снял вопрос.
— Тогда нам придется остаться здесь, на станции.
— Но, синьор, я холост и живу здесь с одними facchini. У меня всего одна спальня. Это невозможно!
— Ведь нам все равно нужно где-то заночевать. И поужинать. Что же нам делать?
Мы ловко переложили всю ответственность на плечи бедного старика, который снова начинал распаляться. С минуту он ходил взад-вперед по станции, затем подозвал facchino.
— Джузеппе, сходи к вилле и спроси, смогут ли два forestieri[258], пропустившие поезд, остаться там на ночь.
Протестовать было бессмысленно. Facchino ушел, и мы с беспокойством ожидали его возвращения. Когда стемнело и луна взошла над горами, нам казалось, он уже не придет. Но тот наконец явился.
— Синьоры могут остаться на ночь, их готовы принять. Но они не смогут там ужинать, потому что в доме нечего есть.
