– Мардж, что происходит?
– Думаю, Клем Маккалоу собирается прийти по мою душу.
Свен подошел поближе. Марджери говорила настороженно, с отсутствующим видом, будто не отдавая себе отчета, что Свен находится рядом с ней. У нее стучали зубы.
– Мардж? – Свен собрался было погладить ей колено, но, вспомнив о предыдущей реакции Марджери, лишь легко коснулся ее руки. Рука была холодной как лед. – Мардж, слишком холодно вот так сидеть здесь. Пойдем в дом.
– Мы должны быть готовы.
– Собака даст нам знать, если кто-нибудь появится. Ну давай же! Что случилось?
Неохотно поднявшись с кресла, Марджери позволила увести себя в дом. Там было чертовски холодно, и Свен понял, что Марджери вообще не заходила внутрь. Свен растопил печь и принес еще дров, а Марджери тем временем стояла у окна, пристально глядя во двор. Затем Свен покормил Блуи и вскипятил воду.
– Ты что, всю ночь вот так просидела на крыльце?
– Я вообще не сомкнула глаз.
Наконец Свен сел рядом с Марджери и протянул ей миску супа. Марджери отказалась было от супа, но в результате жадно выпила его маленькими глоточками. После чего, постоянно запинаясь, рассказала Свену историю своей поездки в Ред-Лик. Руки с побелевшими костяшками пальцев тряслись, будто она по-прежнему чувствовала мертвую хватку Маккалоу на своем плече, его смрадное дыхание на своей коже. И Свен Густавссон, славившийся среди жителей города, где было немало горячих голов, непрошибаемой невозмутимостью и способностью разнимать дерущихся в баре даже тогда, когда трудно было отказать себе в удовольствии вмазать противнику со всей дури, неожиданно почувствовал нехарактерный для себя приступ ярости; красный туман, застилавший глаза, подстегивал Свена броситься на поиски Маккалоу, чтобы применить собственный способ отмщения – отмщения с пущенными в ход кулаками, текущей кровью и выбитыми зубами.
Однако бушевавшая в крови ярость не отразилась на лице Свена и не сказалась на ровном тоне его голоса, когда он заговорил вновь:
– Ты совсем измучилась. Ложись спать.
Марджери подняла на него глаза:
– А ты разве не идешь?
– Нет, посижу здесь, пока ты спишь.
Марджери О’Хара не принадлежала к числу тех женщин, которые любили от кого-то зависеть. И когда она тихо поблагодарила Свена и безропотно легла в кровать, он сразу понял, что ей действительно очень страшно.
Дом «Прекрасные дубы» был построен около 1845 года доктором Гилдфордом Д. Руньоном, членом религиозной общины шейкеров, который отказался от клятвы соблюдать целибат и возвел дом в преддверии своего бракосочетания с мисс Кейт Феррелл, скончавшейся еще до завершения строительства. Доктор Руньон оставался холостяком до самой смерти в 1873 году.
На комоде красовались пятнадцать кукол. Они сидели плечом к плечу, словно причудливо подобранная семья, их фарфоровые лица были бело-розовыми, а натуральные волосы – «Интересно, где ж их взяли?» – с содроганием думала Элис, – уложены безупречными блестящими локонами. Куклы были первыми, что она видела, просыпаясь утром на узкой кушетке. Их неподвижные лица безразлично смотрели на Элис, уголки вишневых губ приподнимались в едва заметной презрительной улыбке, из-под широких викторианских юбок выглядывали кружевные панталоны. Миссис Ван Клив любила своих кукол. Впрочем, так же, как и своих плюшевых медведей, и тонкий расписной фарфор, и фарфоровые табакерки, и искусно вышитые тексты псалмов, развешенные по всему дому.
Все это было итогом многочасовой кропотливой работы. Напоминанием о жизни, сосредоточенной на бесконечной мелкой суете в четырех стенах, которую, по глубочайшему убеждению Элис, ни одна взрослая женщина не могла считать смыслом своего существования: увлечение куклами, вышивание, вытирание пыли и перестановка дурацких пустячков, в принципе недостойных внимания мужчины. Но стоило хозяйке этих богатств отойти в мир иной, как весь дом с его содержимым, превратился в место поклонения женщине, культ которой стал идефиксом для ее мужа и сына.
Элис ненавидела этих кукол. Впрочем, так же, как и давящую тишину в доме, и царящий здесь унылый застой. С таким же успехом она могла быть одной из этих кукол. Улыбающейся, неподвижной, чисто декоративной и молчаливой.
Она посмотрела на фото Долорес Ван Клив, стоявшее в массивной позолоченной рамке на прикроватном столике Беннетта. Женщина держала в пухлых ладонях маленький деревянный крестик, а на лице у нее застыло выражение страдальческого неодобрения, появлявшегося и у Элис с Беннеттом всякий раз, как они оставались наедине.
