В некотором смысле научное значение лекции Гексли заключается даже не в том, что она поддерживает некую позицию, а в том, что она критикует теорию архетипов Оуэна. Теория черепов – это не просто довесок к позиции Оуэна; она прямо выводится из самой ее сути. Таким образом, Гексли еще до Дарвина пытался если не принизить, то свести к нулю самый изощренный и в целом одобряемый всей научной Британией анализ исключительной природы организмов. Но сделать правильные выводы Гексли сумел, лишь взяв на вооружение методологическое правило, которое (по крайней мере, в контексте его лекции) оставалось безосновательным, – что ключ к гомологии следует искать скорее в развитии, нежели в формах взрослых особей. Предположительно это правило Гексли заимствовал у немецких эмбриологов [он приводит их имена (1857–1859, 1:541)], и сам он был одним из немногих англичан, которые могли читать по-немецки (в одном из своих писем он признает, что большое влияние на него оказал Фон Бэр; Л. Гексли, 1900, 1:175). Впрочем, возможно также, что он черпал вдохновение и в новой, активно развивавшейся в то время науке, такой как лингвистика, успешно прослеживавшей связи между происхождением слов и их корнями.
Но несмотря на хитроумный подход Гексли сторонники теории архетипов Оуэна могли бы возразить, что на этом основании нельзя принижать значение форм взрослых особей. Действительно, платоник мог бы заявить, что именно эти формы – истинное отражение реальности; да и сам Оуэн заявлял, что он платоник, и постоянно утверждал, что предпочтение должно отдаваться именно этим формам. Я не отрицаю того, что неэволюционист предпочел бы отталкиваться от эмбриологических гомологий, а не от связей между взрослыми особями, как это делал Фон Бэр. Но даже при наличии возможности обосновать такую процедуру, признав, например, что вот эта классификация содержит гораздо меньше отклонений и указывает на более субтильные связи, сам Гексли не предложил никаких обоснований. Более того, платоник, возможно, признал бы, что преимущества, получаемые при работе с эмбриологической гомологией, не перевешивают опасности от игнорирования более глубокой онтологической реальности, раскрываемой взрослыми формами. Когда мы перейдем к рассмотрению разногласий, возникших между Оуэном и Дарвином по вопросу классификации усоногих, я выскажу предположение (и обосную его), что все ходы Оуэна были обусловлены именно платонизмом. Есть подозрение, что Гексли пришел к выводам, утешительным для научных оппонентов Оуэна, главным образом потому, что он выбрал правильные методологические правила, но лекция Гексли заключает в себе гораздо больше, чем расхождение в научных утверждениях. Помимо этого есть еще персональная сторона дела, дающая различные ответвления, весьма важные для нашего повествования.
Когда молодой Гексли вернулся в Англию, Оуэн – к этому времени самый именитый из английских биологов – принял самое дружеское участие в его судьбе, исхлопотав ему повышенное пособие, выдаваемое офицерам, оставившим службу в военно-морском флоте (Л. Гексли, 1900, 1:65, 103). Но Гексли не принял этой дружбы и практически с первых шагов начал травить старика Оуэна, пытаясь при каждом удобном случае сделать его научным посмешищем. Несмотря на дружелюбие, с которым он с самого начала относился к Гексли, сам по себе Оуэн был не таким уж и приятным человеком, и прошло не так уж много времени с момента прибытия Гексли в Лондон, как Оуэн почувствовал, что тот угрожает его успешной научной карьере и продвижению, причем настолько, что попытался воспрепятствовать публикации его работ (Л. Гексли, 1900, 1:105). Но Гексли был не робкого десятка и тоже дал понять, что у него характер еще тот. Его критика «
