Дарвиновская революция полностью

В 1832 году Чарльз Лайель опубликовал второй том «Принципов геологии», в котором все свое внимание уделил органическому миру, создав тем самым благодатную почву для дебатов по вопросу о происхождении органики, вопросу, который будет волновать британское научное сообщество вплоть до появления дарвиновского «Происхождения видов». Правда, вопрос об органическом мире он поднял еще в первом томе своих «Принципов», заострив внимание на трех вещах: 1) что появление новых видов никак не связано с исторической прогрессией, ибо все эти прогрессии – не более чем кажущиеся явления, иллюзии, вызванные несовершенством палеонтологической летописи; 2) что человек как вид появился относительно недавно; и 3) что, хотя с точки зрения морального и интеллектуального уровня человек являет собой нечто особенное, на физическом уровне ни о какой особой прогрессии говорить не приходится, ибо он ничем не отличается от животных. Но если в первом томе органический мир интересовал Лайеля постольку поскольку, то есть не сам по себе, а как аспект стратегии, призванной убедить читателя в неизменности процессов на Земле, то во втором томе «Принципов» Лайель развернул дискуссию об органическом мире как самостоятельную тему.

Второй том примечателен еще и тем, что здесь Лайель впервые затронул вопрос об органической эволюции, взяв в качестве парадигмы теорию Ламарка. Суммировав все утверждения Ламарка, касающиеся того, что привычки способствуют образованию форм, что новая жизнь возникает непрерывно и спонтанно, что человек ведет свое происхождение от низших форм (в частности от орангутана), и прочие (Лайель, 1830–1833, 2:1–21), Лайель разносит теорию Ламарка в пух и прах, умело используя и подтверждая многие аргументы Кювье. Он отрицает тезис о спонтанном возникновении жизни, указывая, что хотя имеется некоторая вариативность внутри вида, однако отечественные формы служат доказательством того, что такая вариативность слишком ограниченна и что когда организмы начинают вести жизнь на лоне природы и дичают, они возвращаются к изначальным формам (2:32–33). Он указывал, что египетские мумии, например, не отличаются от современных людей, и истолковывал это как свидетельство, опровергающее рассуждения Ламарка (2:28–31). Более того, Лайель предостерегал, что, хотя некоторые разновидности видов обнаруживают бо́льшую вариативность, чем сами виды, пусть это не вводит нас в заблуждение – просто ареал обитания первых насчитывает более широкий диапазон условий существования, что́ подразумевает все, что угодно, но только не эволюцию (2:25). Таким образом, заключает он, виды характеризуются неизменяемостью своего существования: «Создается впечатление, что существование видов нерасторжимо связано с природой и что каждый из них в момент сотворения был снабжен свойствами и организацией, которые отличают его и по сю пору» (2:65).

В том, как Лайель подходит к вопросу об эволюции, особенно стоит выделить один аспект: он совершенно неверно истолковывает соотношение между эволюционизмом Ламарка и палеонтологической летописью. Вначале Лайель представляет учение Ламарка как готовый ответ, полностью согласующийся с прогрессивной летописью окаменелостей (2:11), а затем, отрицая (как в первом томе), что эта летопись действительно прогрессивна, он начинает использовать непрогрессивную летопись как доказательство, опровергающее ламаркизм (2:60). В сущности говоря, палеонтологическая летопись никогда особо не интересовала Ламарка, и он, естественно, не рассматривал ее предполагаемую прогрессивность как основной аргумент в поддержку эволюции. Однако благодаря неверному истолкованию Лайеля британские мыслители получили новую заботу на свою голову, не пожелав воспринимать эволюционизм как вполне уместный ответ на прогрессивную палеонтологическую летопись.