– С каких пор ты стал таким святошей, Гарди? – перебил Джо. И с чего ты взял, что я чего-то боюсь? Чего мне бояться, Гарди, да у меня и так уже никакой души не осталось. Этот проклятый город уже вытащил из меня всю душу и оставил там одну только грязь и плесень, так что можешь за меня не печься. Когда черти бросят меня в огонь, во мне и гореть будет нечему. Будь спокоен, Гарди, и не сомневайся, я уже пропал и еще сильнее мне не пропасть. Мне просто нравится, что она сидит здесь. Не знаю даже, для чего. С ней мне хорошо. Она слушает мои стихи в отличие от всех вас. Всем я нужен только с деньгами и с выпивкой, а ей ничего от меня не нужно.
– Это так мило! – улыбнулась Элейн.
– Ты совсем свихнулся, Джо. Хорошо видно тебя эта тварь обработала. – заключил Гарди.
– Пойдем с нами Джо. Пойдем напьемся, и все отойдет. Ты, видно, давно не напивался. – предложил Берн. – Какая -то даже рожа у тебя стала не та, смотрю и не узнаю.
– Давай вышвырнем эту тварь и напьемся. – в свою очередь предложил менее сдержанный Гарди.
После этих слов Джо встал, взял за шиворот Гарди и выволок его из своей комнаты, выкинув за дверь. Потом он вернулся и сел обратно в кресло, как ни в чем не бывало.
– Убирайтесь, или я вас тоже отсюда выкину. – объявил он сдержанным голосом. Нимфа все так же сидела, застыв в кресле и не подавая никаких звуков. Лицо ее было напуганным. Огонь плясал по изумленным лицам оставшихся гостей, придавая им все новые и новые очертания.
– Пойдем, Элейн. – прохрипел особенно злобно Берн. Он прикурил еще одну сигарету и пошагал к выходу.
– Она очень милая. – проговорила Элейн, а потом тоже развернулась и направилась к выходу, исчезнув в темноте коридора.
***
Солнце поднялось над черепичными крышами домов и пробудило город. Всюду началась возня. Торговцы и рыбаки перекрикивались на пристани, а по узким, сырым улочкам, над которыми клубился пар, метались повозки и прохожие. Все вокруг наполнилось жизнью, и даже стены домов, казалось, зашевелились и заговорили.
На одном единственном окне, сквозь которое Джо мог смотреть из своей комнаты на всю эту утреннюю возню, сидела Анни. Она как всегда поджала ноги под себя и заслоняла от Джо серую картину городских крыш. На лице ее горела наивная улыбка. Зеленые глаза ее метались поочередно то к кипящему чайнику, то к стоящему у мольберта Джо.
– Чертовы комары! – выругался Джо своим сиплым голосом, и шлепнул рукой по плечу, после чего на плече остался зеленый след краски. Одетый в майку и рваные брюки, он водил по холсту кистью и напевал доносящуюся от патефона хрипящую мелодию. В зубах его дымилась сигарета.
– Джооо! – послышался из-за стены голос. – Либо твой чертов чайник перестает пищать, либо я сейчас сам приду и пробью тебе башку этим чайником!
Джо с блаженным лицом на секунду отвел глаза от картины, насупил брови, но почти тут же вернулся к прежнему своему положению. Он стоял и смотрел. Однако не простоял он и нескольких секунд, как спокойствие его вновь было нарушено стуком и руганью из-за стены. Ему пришлось бросить картину, подойти к горелке и погасить ее. Чайник затих. После он хотел налить из чайника воды в стакан, но воды в нем уже не было. Джо сел в кресло и прикурил. Волосы его растрепались, они лежали на плечах, словно клоки разбросанной ветром соломы.
Дриада смотрела на мужчину с окна и улыбалась. Глаза ее блестели.
– Как у тебя только рот не устает столько улыбаться. – заметил он, рассмеявшись. – Или, может, ты так общаешься со мной? Я ничерта не понимаю в этих улыбках.
Джо докурил, бросил окурок в ведро и растянулся в кресле у окна, забросив босые немытые ноги на стоявший рядом ящик из-под овощей. Пара томатов, лежавших на этом ящике в мешочке, скатились на пол. Джо подхватил один из них и откусил. После он взял в руки свой блокнот. Однако почти сразу он потерял к нему интерес и убрал в сторону.
– Вот интересно, если бы ты могла понять меня, сидела бы ты здесь или нет? Может, пойми ты хоть одно мое слово, так сбежала бы в ту же секунду. Может, и хорошо ничего не понимать. Может, весь мир только на том и держится, что никто ничего не понимает..
Джо налил в чайник воды и опять поставил его на горелку. Послышалось шипение огня. После он почесал спину отломанной от стула ножкой и вернулся к мольберту.
– Честно говоря, я и в картинах не особо что понимаю. Больше всего в них мне нравится вот так вот стоять. – заметил он, усмехнувшись. – Вроде как ничерта не делаешь, но при этом великим делом занят. Искусство. Хотя кто знает, где настоящее искусство, может, оно как раз в том и есть, чтобы вот так стоять и ничего не делать. – рассмеялся он.
