Тем временем лондонский свет готов был увидеть в Дашковой закулисную соучастницу беспорядков. Особенно усердствовал Уолпол: «Эта скифская героиня» «чувствовала революцию в воздухе!» «Ее побочный брат Ранцов был арестован… она сама в среду послала к лорду Эшберхему записку о том, что его дом был намечен к разрушению». При таких условиях долго задерживаться в английской столице княгиня не могла. Хотя бы ради сына. Описывая ее появление «с толпой татар» на одном из вечеров, Уолпол мимоходом бросил: «Парень – вполне сносный Помпей»{790}.
Почему Помпей? Менее всего Павел Михайлович внешне походил на древнеримского героя. Однако Помпей – противник Цезаря, защитник республиканских свобод. Мать-заговорщица, мать-гражданка воспитывала сына для грядущих битв. Такой смысл вложен в это прозвище. Следует констатировать, что уже в Англии, без всяких усилий со стороны юноши, о нем заговорили как о будущем политике.
О том, как сами Дашковы воспринимали ситуацию, косвенным образом свидетельствует письмо молодого князя Эдмунду Берку. Прибыв в Бат, семья была настолько напугана лондонскими сплетнями, что никого не принимала. Тем более Берка, слывшего защитником католиков («сделайте что-нибудь для Ирландии! Сделайте же хоть что-нибудь для моего народа!» – взывал он к королю){791} Философу было отказано во встрече. Спохватившись, Павел написал извинительное послание. Поскольку недавно Берк проиграл на выборах в палату общин, князь выразил примечательную мысль: «Родиться, как Вы, в свободной стране, быть, как вы, членом Сената свободного государства… было бы моим самым сокровенным желанием… И огромным несчастьем этой страны, и моральным разложением ее манер, является то, что она по собственному желанию отказалась от полезных услуг такого талантливого и глубоко уважаемого человека»{792}.
Либо Павел полностью впитал взгляды матери, либо писал под ее диктовку, перенося на британское общество домашние проблемы. Огромное несчастье России в том, что она отказывается от услуг княгини. Видимо, наша героиня была не готова к тому, что и при парламентском строе талантливый человек может проиграть на выборах.
Тем более о «моральном разложении» свидетельствовали слухи насчет фавора. Сама Екатерина Романовна якобы озаботилась сопровождавшей сына молвой в Лейдене, когда встреченный там Орлов прямо заявил, что молодой Дашков станет фаворитом. Но правда состоит в том, что княгиня буквально бежала из Лондона, боясь невыгодных параллелей между Ронцовым и Павлом. Бывшим минутным любовником, обнаружившим амбиции ее семьи, и будущим, которому предстояло их удовлетворить.
В отличие от лондонского эпизода, история со слухами вокруг сына рассказана княгиней в мемуарах очень подробно. Много раз повторены пассажи о страданиях матери, вызванных неуместными разговорами, ее ужасе, даже гневе. Но главное – о высоких моральных принципах: «Я никогда не знала этих фаворитов… Я всегда чуждалась и тех, которые были у Екатерины Великой… Я воспитывала сына в беспредельном уважении и преданности к своей государыне и крестной матери». Звучит как заклинание.
Зачем вообще понадобилось касаться щекотливого вопроса о фаворе, раз тема была так болезненна и неприятна? Княгиня без ущерба для «Записок» опускала и более значимые эпизоды. Но на сей раз промолчать она не могла. Повторим, что книга предназначалась, в первую очередь, для публикации в Англии, а британский читатель был знаком с вышедшей в 1787 г. брошюрой сэра Джон Синклера «Общие наблюдения, касающиеся настоящего состояния Российской империи», где о Дашковой говорились нелестные вещи. Этот шотландский агроном и член парламента встречался с княгиней в Петербурге и сообщал, что она добивалась назначения сына «личным фаворитом императрицы», но делу помешал Потемкин{793}.
В мемуарах требовалось прояснить ситуацию, изменить сложившееся мнение, показать, что слухи о фаворе возникли на пустом месте. Их возбудил вечный антипод Дашковой – Орлов. «Трудно представить себе более красивого юношу», – якобы заявил старый враг. И далее уже самому Павлу Михайловичу: «Я убежден, что вы затмите фаворита», он будет «принужден уступить вам свое место». Дашкова повела себя, как подобает строгой матери: «Эта странная речь заставила меня жалеть, что сын при ней присутствовал; я поскорее выслала его из комнаты… Когда мой сын вышел, я выразила князю свое удивление, что он обращается с подобными словами к семнадцатилетнему мальчику и компрометирует императрицу».
