— Кажется, я открыл все, что имел. Добавить могу лишь одно — я отвечаю за свои действия и занимаю достаточно высокий пост, чтобы сдержать слово, которое вам дам: если в результате нашей встречи положение господина Туташхиа не изменится и сумма моих впечатлений сложится не в его пользу, я гарантирую ему неделю неприкосновенности. Если же случится наоборот, он в ближайшие дни получит документ о помиловании. Итак, я перехожу к делу… Я изложу вам один эпизод из внезаконной жизни Даты Туташхиа. Обсудим его, оценим, пусть каждый скажет свое мнение и ответит на мой вопрос со всем прямодушием — что принесет представителям властей мир с Туташхиа, будет ли он тогда опаснее, чем теперь?..
Все как будто прояснилось самым достойным образом. По моим представлениям, о лучшем трудно было бы и мечтать. Что там говорить, если помилование моего друга оказалось, в конце концов, в наших руках и. решалось в моем собственном доме. Надо только сказать — нет, он не опасен для людей и мира. А если такой вывод;. не знаю почему, но будет для нас непосильным, все равно Дата Туташхиа сможет уйти от нас невредимым и свободным, честное слово графа Сегеди будет тому порукой. И тогда все шахматные фигуры станут: на старые места и вся игра начнется с «самого начала, что, во ясаком случае, несравнимо лучше того, чего мы так боялись, — тюремной решетки и кандалов.
Я, естественно, посчитал, что, как хозяев дома а юрист, имеющий немалый опыт в подобного рода делах, должен принять на себя главную роль в разговоре, который нам предстоит вести. Поэтому я сказал:
— Господа, прежде всего, по-моему, надо, чтобы каждым из нас сказал, как он относится к словам графа Сегеди. А, кроме того, надо, чтобы Дата Туташхиа согласился стать участником этой процедуры. «Итак, я «буду первым и объявляю — я согласен!.. Нано, что скажешь ты?
— И я согласна… Конечно, — сразу же отозвалась Нано. — Обещаю быть беспристрастной, быть справедливой!
— Гоги, твое слово!
— О чем тут говорить! И я согласен… Но беспристрастным, честное слово, быть не могу… Потому что хорошо знаю Дату Туташхиа… Только потому! Знаю, что он замечательный человек. Скажу сам наперед, я буду пристрастным — с начала и до конца. Решайте сами — могу ли я навязывать вам свое отношение, которое не изменится нигде и никогда! Даже если история, о которой расскажет граф Сегеди, несет в себе один лишь отрицательный заряд. Что делать тогда? — Гоги пожал плечами и развел руками.
— Ну, что ж, и такая позиция возможна, — сказал Сегеди. — Господин Георгий заранее, без наших споров и доказательств, уверен, что прощение не сделает Дату Туташхиа более опасным. История, которую я собираюсь вам поведать, как бы мы ни отнеслись к ней в целом, будет непременно нести в себе приметы — мелкие или крупные, — которые подкрепляют именно вашу позицию. И вы сможете не только укрепиться в ваших чувствах, но и проверить, справедливы ли они… Со своей стороны, господа, клянусь, что буду беспристрастным не только в своих суждениях, но в подборе фактов и обстоятельств жизни, о которых собираюсь рассказать вам.
— Я согласен, — сказал Элизбар Каричашвили.
— Я тоже должен согласиться, — Гоги — снова махнул рукой.
— Теперь, господа, слово за Датой Туташхиа, — сказал я. — Даете ли вы нам право стать — судьями вашей прошлой жизни и хотите ли принять условия графа Сегеди?
Дата Туташхиа не торопился с ответом. Он молча оглядел нас всех и после этого сказал:
— Я согласен. Я принимаю условия.
Сегеди, извинившись, попросил подождать его пе-сколько минут. Он встал и направился к парадному входу. Не зная, как поступить, я двинулся следом за ним. Сегеди попросил открыть дверь и вышел на улицу. Он торопливо сказал что-то человеку, сидевшему в его экипаже, после чего экипаж двинулся со своего места и поехал по улице. Но человек, сидящий в нем, пристально взглянул на меня, и я отступил в испуге, так как мне показалось, что это Дата Туташхиа. Да, Мушни Зарандиа потрясающе похож на своего кузена!
Мы вернулись к столу.
