Кандури взглянул на Дату, лицо его покрылось синевой. Табисонашвили рассказал все, как было.
— А почему свалил именно на Дату Туташхиа?
Я еще рта не закрыл, как Дастуридзе налетел на Кандури и вцепился в кольца. Пошла возня, то один одолевал, то другой… а поп, что посолидней, вскочил и забубнил:
— «Берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия…»
Кандури, наконец, вырвал руки, двинул Дастуридзе в челюсть и пинком отшвырнул, как котенка.
— А ну, садись! — закричал я попу.
Он сел, не переставая креститься.
— Я тебе что велел, Коста? — сказал Дата и повернулся к Кандури: — Говори правду, а то уже сегодня будешь вариться в кипящей смоле! И еще сто лет!
— «В геенну… в геенну… в геенну», — закричал в тишине попугай.
— Если ты Туташхиа… твоим именем много зла творится. Да ты и сам не отстаешь… Поверить в это легко, я и назвался твоим именем.
— А еще почему?
— Только поэтому…
— Брось шалить, Кандури! Имя и чин того, кто велел тебе назвать мое имя!
— Никто не велел!
Три или четыре пули просвистели одна за другой. Запахло паленой шерстью от пробитых пулями шкур.
Кандури ощупал грудь, живот, голову.
— Один из помощников экзарха! А кто ему велел, убей, не знаю!
— Не знаешь, говоришь?
— Клянусь богом!
— А ну встань!
Кандури поднялся.
— Ступай к тонэ!
Кандури едва волочил ноги. Попы заохали и стали креститься.
Кандури добрался до тонэ.
— Стань спиной ко мне!
Он повернулся.
— Имя и где служит!
— Не знаю, правда, не знаю…
Я прицелился. Не прицелился, конечно, а сделал вид, что целюсь, и выстрелил.
— Не вспомнил?
— Говорю… не знаю, кто ему велел!
Я сделал еще несколько выстрелов, и вышло так, как мы и рассчитали: Кандури схватился за горло и плюхнулся в тонэ.
Убивать его мы и не собирались. Его даже не царапнуло, но мы знали, что хитрец непременно прикинется мертвым и свалится в тонэ.
Стало так тихо, что было слышно, как урчит в кишках Табисонашвили. Попы не шевелились, а у Табисонашвили челюсть так отвисла, что в пасти у него могла б уместиться наседка с цыплятами.
Дастурндзе кинулся к Кандури, видно, хотел стащить с него кольца, по не успел он добежать, как Дата закричал:
— Стреляй в него, швырнем и его туда же!
Я выстрелил. Дастурндзе рванулся назад и тут же оказался там, откуда кинулся за Кандури.
Угомонилась семейка.
Дата достал с камина евангелие, полистал его и протянул священнику, что был потолще:
— Читай громко! От Луки одиннадцать, пятьдесят два и передай ему, — Дата кивнул на другого священника, — пусть и он прочтет — да погромче и поясней!
Священник откашлялся раз, другой, книга дрожала в его руках:
— «Горе вам, законникам, что вы взяли ключ разумения: сами не вошли и входящим воспрепятствовали».
Другой священник повторил эти слова.
Дата захлопнул евангелие и положил обратно на камин.
— Погребем преставившегося во Хрясте раба божьего! — сказал Дата.
Вот об этом мы не договаривались, и теперь я уже не знал, что он собирается делать.
— Отбросьте шкуры! — приказал Дата попам.
Они подняли шкуры одну за другой и швырнули их на пол.
Крупы оказалось двенадцать мешков.
— Несите мешки и засыпьте покойника!
Попы, кряхтя и спотыкаясь, еле доволокли один мешок до тонэ. Я вспорол его, и попы, едва подняв мешок, высыпали его на Кандури. Это была гречиха.
— Все мешки высыпайте. И двигайтесь поживее! Силенок вам не занимать! Быстрей, быстрей поворачивайтесь!
На восьмом мешке Дастуридзе вскочил-таки и прыгнул в тонэ. Шум, треск, хруст… и Дастуридзе заревел, как бычок, которого ведут на бойню:
— Нет их… Нет колец!.. Бриллиант с абрикосовую косточку!.. Бриллиант с косточку сливы… А говорил, что большой бриллиант наместнику, а поменьше экзарху! Себе, подлец, забрал… Сам носил… Вы же видели, были перстни на пальцах. Нет их! Где они? Кто взял? Бриллиант с абрикосовую косточку… со сливу…
Попы пыхтели, таскали мешки, высыпали их в тонэ. А оттуда неслось дастуридзево «с абрикосовую косточку…», «с косточку сливы…»
Кандури как упал в тонэ, так кольца с пальцев и стянул, и засунул их, видно, куда поглубже. Он же понимал, что Дастуридзе кинется за ним.
Попы высыпали последний мешок.
А мы за дверь и — в Квишхети.
Грешным делом, если б не Дата, я бы бриллиантики прихватил. «Укравший у вора — блажен», — не нами это придумано.
В списке Зарандиа, как я уже говорил, на одном из первых мест стояло имя Хаджи-Сеида. Зарандиа уверял, что казначеем панисламистов является именно Хаджи-Сеид, но документированного доказательства у него не было, как и вообще не было каких-либо убедительных доказательств. Зарандиа начал с того, что решил приглядеться к Искандер-эфенди Юнус-оглы. Скажу, что и мне, и моим помощникам именно Искандер-эфенди ка-палея лицом наиболее подозрительным. И именно его решил использовать Зарандиа, чтобы проникнуть в тайну деятельности Хаджи-Сеида. Предстояло сблизиться с Искандером-эфенди и завербовать его. Зарандиа долго следил за ним, получил нужные сведения и в один прекрасный день подсел за его столик в чайной.
— День добрый, Искандер-эфенди! Не припоминаете меня?
Сидевший внимательно оглядел подсевшего.
