— А ты чего веселишься? — чтобы скрыть смущение, кинулся он на Дату. — Рад, что жив остался? Моя мать, как же они его отделали!
— Да… так мне еще не доставалось. Но уж больно много их набежало!
— С твоим характером и не то еще увидишь, — предсказал Класион.
— А какой такой у меня характер?
— По кличке и характер. Один в поле не воин — тебя что, этому не учили? Сидеть одному, как сыч, нельзя. Надо на чью-то сторону становиться, а то всегда бит будешь. Такова жизнь.
— Нас собралось здесь шестеро, — впервые заговорил с Датой Фома Комодов. — У каждого свой путь, но объединены мы одним — желанием бороться за лучшее будущее народа. Какого бы политического учения ни придерживался каждый, конечная цель у всех общая. В этом залог нашего единства. И наша сила!..
— Очень уж мы сильны! Страх один, как сильны! — перебил его Класион. — Помолчал бы лучше. Такое у нас единство и такая силища, что с одним плюгавым царем управиться не можем. Конца ему не видать, гноит нас в тюрьмах, и все тут! Вот у них единство так единство, — Класион кивнул на воров.
— У этих? — сказал Дата. — Их единство на том стоит, что каждый хочет выжить и ухватить кусок послаще. Единство воров — единство ради собственного блага. А единство ради блага другого — это уже и разговор другой. И это уметь надо — сделать другому добро. А революционное движение полно неумехами. И единство у них неумелое, оттого революция все никак не победит.
— Очень уж ты много знаешь, Дата, я прямо удивляюсь, — сказал Класион. — Может, подскажешь нам, с какого боку за царя взяться?
Шуток над собой Дата не любил — я помнил это с детства и почувствовал неловкость. Другие тоже почувствовали, что выходка Класиона неуместна, да и сам Класион смутился, может быть, больше оттого, что шутка его не возымела никакого действия на Дату.
— Что с царизмом делать, учить вас не берусь, а вот разделаюсь с этой ножкой и скажу о том, что знаю.
— В чем единство воров, ты знаешь. Что есть единство чужого блага ради, тебе известно лучше нас. Что ты сам по себе, а все друг за дружку цепляются, и оттого намяли тебе бока — это ты и сам признаешь… Стал бы ты на чью-то сторону — почем зря к тебе не лезли б и за здорово живешь не мутузили… — Класион вдруг поперхнулся, подсеченный тяжелым взглядом Даты.
— Видно, по этой причине ты и пристал к революции? И мне прикажешь той же дорожкой бежать?
Класион вконец растерялся.
— Если вы бескорыстно печетесь о будущем народа и цель ваша — чтобы человек стал лучше, тогда я давно с вами. Очень давно.
— Я обидел тебя, Дата, — промолвил Класион. — Прости меня.
— И не думал обижаться…
— Нет, не мог ты не обидеться… Перебрал я.
— Выбрось это из головы. Нет на тебя обиды, клянусь честью!
— Тогда объясни, почему ты не обижен! — сказал Класион, подумав.
— Если я объясню, вот тогда обиженным будешь. Бросим этот разговор.
Дата разрезал пополам шоти и, положив порядочный кусок курятины, сыру и пару яиц, передал все это Поктии.
Класион лежал на боку и размышлял, видно, над словами Дата.
— Ты вот зовешь присоединиться к вам, — повернул разговор Дата. — Наверное, я так и сделаю, но знаешь, когда?
— Когда же?
— Видел ты сейчас это бессмысленное скотское побоище? Понял, сколько в этом люде энергии и силы? Режим довел их до скотского состояния. И здесь, и там — тоже, — Дата кивнул на окно. — Как заставить крутиться мельничное колесо, я знаю. Но как силу и энергию этих людей, бессмысленно пропадающую, обратить на их же пользу — этому я должен научиться. Научусь и уж тогда приду к вам. — Дата помолчал. — Если кто-нибудь из вас это знает, к нему приду и буду учиться.
— Пока не знаем, — сказал Фома Комодов. — Знали бы, не делали столько ошибок. И тогда революция давно бы победила… Пока мы наблюдаем, накапливаем опыт, учимся. И научимся, уверяю тебя. Но единство нужно и в этом.
— Жди, научимся! — мрачно сказал Класион и слез с нар.
Разговор пошел о бунте арестантов. Но тут распахнулась дверь, и в камеру ввалилось двадцать пять счастливчиков, допущенных в баню. Следом за ними в дверях возник Коц, начальник тюрьмы, а за ним — хвост надзирателей. Староста завертелся возле них, а камера замерла.
Коц остановился посреди камеры, а по правую и левую его руку выросло по два жандарма. Надзиратели толпились за спиной и в дверях.
Странным было не только имя человека, но и сам он был личностью весьма примечательной. Никто из арестантов ни разу не слышал его голоса, и неизвестно было, владеет ли он вообще даром речи. И на этот раз Коц не издал ни звука. Старший надзиратель что-то шепнул ему на ухо, Коц, кивнул, едва заметно, можно сказать, и не кивнул вовсе.
— Кто здесь Поктиа? — заорал старший надзиратель.
— Я, — приподнялся Поктиа.
— Выходи!
Когда Поктиа спустился, начальник тюрьмы поднял три пальца — трое суток карцера. Пинком начальника корпуса Поктиа был вышвырнут в коридор. Старший надзиратель снова склонился над ухом начальника тюрьмы, и Коц снова кивнул.
— Харчо, выходи!
Три пальца и пинок.
— Теперь моя очередь, — сказал Дата. — В карцере хоть воздух почище.
Назвали Туташхиа.
