— Что правда, то правда, Амбо, друг мой, — откликнулся Класион, — но революция — это борьба, а борьба требует жертв, потерь, и когда вопрос касается бунта…
— Покороче! — прервал его Амбо.
Класион запнулся. Фома и Амбо по-прежнему смотрели ему в глаза. Дата Туташхиа, слушавший нас полулежа, выпрямился и тоже уставился на Класиона. Остальные сидели, опустив головы. Я переводил взгляд с одного на другого…
— Это должно произойти… если вы хотите поднять бунт, непременно должно! — твердо сказал Класион. — Все вы думаете так же, но боитесь сказать вслух.
Теперь на Класиона смотрели все, но ни в одном взгляде не было отрицания или осуждения. Нет, в глазах каждого читалось одно: пропадет верный повод к восстанию, но идти на это нельзя!!!
Дата Туташхиа, вытащив бумагу и карандаш, быстро набросал две страницы, большое по тюремным масштабам письмо, смял его в крохотный комок, перетянул ниткой и передал Поктии:
— В камере каторжан сидит Гоги Цуладзе, одноногий, я тебе его показывал. Передашь ему. Мне туда подходить нельзя. Запомни, письмо ни в коем случае не должно попасть в чужие руки!
Камера каторжан находилась на нашем этаже. Поктиа мог передать это письмо, идя на прогулку или обратно. Особой трудности это не представляло.
Скоро позвали на прогулку, и мы вышли.
В прогулочном дворе случилось то, что, на мой взгляд, и обусловило все дальнейшее. Из-за стены кто-то перекинул к нам привязанную к камешку записку. Один из шоблы поймал ее и, конечно, отдал Спарапету. Спарапет был патриарх воров, знаменитый преступник, великий мастер своего дела. Было ему лет тридцать пять. Он снял
— Фома-джан, тут сейчас подбросили… не нам, написано — Сычу… Но там такие дела… может быть, тебе раньше прочесть? Возьмешь или Сычу отдать?
— Кому бросили, тому и отдай!
— Да? — Спарапет колебался. — Ну, да как скажешь.
— Дата, — окликнул Фома.
Туташхиа подошел, прочел записку и протянул ее Фоме:
— Это почерк Бикентиа Иалканидзе. Фельдшера. Он мой кунак!
В несколько минут записка обошла всех членов комитета. В ней говорилось, что Коц собирается использовать против агитаторов компанию Дардака. Первый раз это должно произойти в смену Моськи послезавтра ночью.
Мне сразу показалось, что записка инспирирована Класноном.
— Я останусь повидать Викентия, — сказал Дата, сунул надзирателю рублевку и направился к больнице.
Все мы вдоволь накочевались по тюрьмам и ссылкам, но то, что было в записке, оказалось тяжким грузом даже для нервов Фомы Комодова. Никогда в жизни я не чувствовал себя так погано. Как вам сказать… будто окунули тебя в нечистоты и запретили вымыться…
Дата не принес ничего нового, кроме того, что Бикентий назвал ему первоисточник этой новости — начальника больницы, военного врача Щелкунова, — но зачем понадобилось жандарму поверять Викентию государственную тайну?!
Лишь к рассвету мы перестали шептаться.
— Что же нам предпринять, чтобы предупредить злодеяние? — поставил вопрос Фома Комодов.
— Есть в каждой камере хотя бы по одному нашему человеку? — спросил Эзиз Челидзе. — Оповестим всех. Заставим кричать всю тюрьму и принудим администрацию отказаться от намерения. Жандармы, известно, боятся шума…
— И дардаковской компании надо передать: если они пойдут на эту мерзость, пусть не попадаются нам в руки — перебьем всех поодиночке — и виноватых и не виноватых, — добавил Андро Чанеишвили.
— Можно организовать такой шум, что явится прокурор, мы передадим ему петицию против тюремной администрации, и они не посмеют, — сказал Петр Андращук.
— Да, да, — развеселился Класион, — прочтут нашу петицию, покраснеют все — от царя до Коца, — и отпустят нас по домам.
— Этот путь не годится, товарищи! — вмешался я. — Суть нашей революции в том, что она борется не с одним каким-нибудь злом, но со всей ситуацией, порождающей зло. Можем мы ликвидировать самую ситуацию? Об этом надо- думать, а спасти Какалашвили или Иванова — не так уж это сложно.
— Спасти их может только бунт… А бунта не будет, если подлость не совершится, — твердил свое Класион Квимсадзе.
— Повод, я думаю, уже есть, но о том, что нужно для восстания, хочу поговорить один на один с Фомой, — объявил Дата Туташхиа.
Ни одному из нас опыта было не занимать, но Дату Туташхиа мы все считали силой совсем особого ранга. Мы знали, настанет минута, и он скажет свое и только свое слово.
— Вы согласны? — спросил Дата.
— Пусть так, — сказал Амбо.
Дата отошел от нас, выбрал укромное место и подозвал Фому, Говорили они долго, потом позвали меня.
— А ты все хорошо взвесил? Справишься? — спрашивал Фома Комодов Дату, когда
— Потому в этом деле и мало для меня интересного, что смогу. Достойный человек должен стараться делать то, чего он раньше не делал и что ему кажется невозможным. Вы, Фома, беретесь за то, что кажется невозможным, и я лишь потому оказался с вами, что быть с вами я по всему раскладу не мог.
— Не мог? — переспросил Фома. — Ты можешь сказать мне, Дата, ради чего ты идешь на такой большой риск?
