— Пусть разденется догола, — сказал Зарандиа вахмистру, — и наденет это белье и эти сапоги. Когда будет переодеваться, выйдите из камеры — может быть, он захочет что-нибудь спрятать в щели на полу, в трещине на стене. Не будем лишать его этой возможности. Дайте ему на все десять минут, затем отведите в другую камеру, а его одежду доставьте мне.
Вахмистр и унтер-офицер отправились выполнять приказ, а Зарандиа принялся читать газету. Он дошел уже до происшествий и объявлений, когда принесли одежду Кара-Исмаила.
Прощупали все швы и ничего не обнаружили.
— Возьмите с собой его вещи и отведите меня в его камеру.
Камеру, из которой только что увели Кара-Исмаила, облазили, осмотрели, обнюхали до последней щелочки — и опять ничего. Выходило, что искать надо было на самом Кара-Исмаиле.
— Все правильно, — промолвил Зарандиа, когда камера была осмотрена. — И не должно здесь ничего быть. Бросьте-ка на нары все его доспехи, а Кара-Исмаила приведите сюда, в эту камеру, но совершенно голым. Унтер-офицер останется здесь, и прежде, чем арестованный начнет одеваться, пусть обыщет его голого. Вам известно, как обыскивают голого арестанта?
— Так точно, ваше высокоблагородие, как не знать?
Кара-Исмаилу велено было раздеться, и голого его погнали в прежнюю камеру. Было ему за шестьдесят пять, и он семенил по-стариковски. Одной рукой он поглаживал голову, иссеченную при отправлении «шахсей-вахсей», в другой держал медный кувшинчик для омовения.
— Пусть оденется при вас, — шепнул Зарандиа вахмистру. — И не спускайте с него глаз, пока я не приду.
Однако осмотр белья и сапог Кара-Исмаила, оставленных в камере, тоже ничего не обнаружил. Зарандиа отправился в камеру, где сейчас находился Кара-Исмаил, который — уже одетый — сидел на нарах.
— Ведите его на допрос, — распорядился Зарандиа.
Кара-Исмаил поднялся с нар и направился к выходу.
— А кувшин с собой не возьмете? — спросил Зарандиа.
— Пусть остается, он мне там ни к чему, — ответил Кара-Исмаил, обернувшись.
— Кто знает, может быть, и пригодится — возьмите!
На секунду Кара-Исмаил будто осекся, но, чуть шевельнув плечом — пусть по-вашему, — вернулся к нарам и взял кувшин.
Мушни Зарандиа ступал следом за ним, не отрывая глаз от кувшина, — в ту минуту он уже не сомневался, что «расписка» адресата — где-то на поверхности или внутри кувшина.
Вошли в кабинет Ленева. Зарандиа пригласил Кара-Исмаила сесть, взял у него кувшин, вылил воду, осмотрел кувшин со всех сторон, заглянул внутрь и вернул Кара-Исмаилу:
— Откройте.
— Кара-Исмаил взглянул на Зарандиа, явно удивленный.
— Снимите дно!..
Кара-Исмаил покрылся мертвенной бледностью.
— Снимите, — спокойно повторил Зарандиа.
— Я не смогу… Это не мой кувшин…
Кувшин оказался с двойным дном, фальшивое дно соединялось с корпусом резьбой, снаружи опоясанной инкрустированным кольцом. Между фальшивым и настоящим дном лежал листок бумаги с четырьмя четкими отпечатками. Это были сделанные на саже, перемешанной с топленым жиром, отпечатки большого пальца правой ноги арестованных резидентов. Возглас досады вырвался у Ленева, и он с такой силой хлопнул себя по лбу, что унтер-офицер, дежуривший в коридоре, приоткрыл дверь и встревоженно заглянул в комнату. Но в конце концов Ленев получил за это майора и орден.
