– А как же! – воскликнул Парфен, – Давно голову ломаю, по ночам не сплю. Мне же тоже любви хочется, сохну я без нее.
– Ну, у вас теперь Настасья Филипповна, – заметил Мышкин, закусывая бужениной водку.
– Теперь уже не только у меня, – отмахнулся Рогожин и опять размечтался. – Обычный ведь я человек! Мне ласки хочется, понимания и преданности, если получится. Но пока только боль и отчаяние. Приходится водку пить – совесть питать. А как напьюсь, то шалю. У меня и дед и папа шалуны были. Как вам мои блюда?
–Превосходно, – признался князь уплетая за обе щеки, – Только зачем вы жаркое цветами обложили?
– А букеты! – усмехнулся тот. – Хотел, что бы покрасивше вышло. Старался, как мог, но, сам понимаешь, не официант. Выпьем еще по рюмашке.
– Выпьем, – ответил гость, выпил вслед за хозяином и спросил. – А Настасья Филипповна, когда выйдет?
– Да никогда, – спокойно признался Рогожин, – Шлепнул я ее, голубку нашу. Довела до ручки, и я ей в спальне полбашки из револьвера отнес.
– Не может быть! – вскричал Мышкин, – Как же это случилось?
– Проще некуда, – сказал тот, – Приехали мы с ваших свадьб бесконечных, кофе попили, я водки, ну и начала мне она мозг сверлить…
Настасья Филипповна стоит в вечернем платье на лестнице и кричит сверху вниз:
– Кровопийца! Скотина! Ты меня недостоин! Становись передо мной на колени!
Парфен: …Я встал…
Настасья Филипповна сидит у трюмо, наносит ночной крем на лицо и кричит:
– Целуй мне руки, животное!
Парфен: …Я поцеловал…
Настасья Филипповна плавает в бассейне и кричит:
– Будешь, как собака у меня на цепи сидеть!
Парфен: … – Сколько угодно, – говорю, – Хоть помоями корми. Только не гони…
Настасья Филипповна сидит на постели, снимает чулок и кричит:
– Это мы еще посмотрим! Ты у меня еще испытательный срок не выходил!..
Парфен: …Во-общем, часа два так играли. В конце концов, я ей дуло в рот вставил и на курок нажал. Чего-то накатило…
Настасья Филипповна хочет что-то сказать, но не успевает, потому что ей в рот втыкается дуло пистолета и кровь заливает подушку.
– Ужас! – согласился князь.
– Ужас-то ужас, но зато и нас теперь мучить некому, по-людски заживем, – заметил Парфен.
– Где она? Я хочу последний раз ее поцеловать, – попросил Мышкин.
– В спальной. Иди, лобызайся. Я все понимаю… – показал на дверь спальной Рогожин, налил себе водки и подцепил на вилку ломоть буженины.
Князь встал из-за стола и прошел в спальную комнату, но через минуту вышел оттуда задумчивей, чем обычно.
– Попрощался? – уточнил Парфен, выпивая и закусывая.
– Да… Но где ее ноги? – полюбопытствовал Лев Николаевич.
– А, по-твоему, что мы едим? – ответил Парфен.
– Мне надо пройтись и все обстоятельно обдумать, – решил Мышкин.
– Иди, коли надо, – кивнул Парфен, – но подумай – может быть, она именно для этого на свет родилась. Во всяком случае, для меня эта сегодняшняя встреча с ней… – и он потряс в воздухе вилкой с наколотым на ней куском буженины… – самая приятная. И заметь – какую, никакую, а пользу людям она все-таки принесла, причем, самым близким.
Князь забрал свой магнитофон и пошел к двери, но там задержался, обернулся и спросил:
– Можно и для Гавриила Ардалионовича несколько кусочков захватить?
Рогожин сделал утвердительный жест рукой и взял в руку острый столовый нож с костяной ручкой.
Князь шел по тропинке, бережно сжимая обеими руками белую фарфоровую тарелку накрытую сверху такой же.
Скоро тропинка закончилась, и Мышкин зашагал по каменистой пустыне на неизвестной планете в направлении виднеющегося на горизонте гигантского кристалла, излучающего свет.
Лев Николаевич шел да шел и отчего-то лицо его было светло и спокойно, как у спящих, новорожденных младенцев, не знавших еще зла.
