— Ну, волков бояться — в лес не ходить, — насмешливо бросил дядя Гриша и продолжал: — Наобум ты никуда не суйся, на то у тебя и голова на плечах. Соблюдай осторожность, да только не давай своим людям сидеть и в потолок плевать. Сейчас в народе зреет лютая ненависть к интервентам и к бандам Семенова. Разжигать эту ненависть — наш первый долг. Значит, надо почаще говорить и с казаком в станице и с мужиком в деревне.
— Грамотных людей у нас маловато, — пожаловался Бородищев, — с народом говорить не умеют. Приходится мне да Ивану Махоркину вылезать в жилые места.
Дядя Гриша сердито затряс бородой и сказал, что так они много не сделают. Пусть люди в коммуне и не очень грамотные, но рассказать народу правду о Семенове и его порядках сумеют. Ему, Бородищеву, следует только поделиться с ними собственным опытом, только объяснить что требуется, и дело пойдет. И когда Бородищев согласился с ним, он достал из кармана своей распахнутой борчатки коробку папирос, положил ее на стол, радушно предложил:
— Ну, закурим, что ли, моих читинских?
Папиросы назывались «Атаман». На коробке красовался портрет толстомордого усатого человека в бурке и огромной барсучьей папахе. С тупым и самодовольным выражением глядел он прямо перед собой маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых не было ни ума, ни мысли.
— Кто это? — спросил Роман.
— Атаман Семенов, — усмехнулся дядя Гриша. — Как физиономия, нравится? С такой, брат, мордой ему бы в тюрьме надзирателем быть.
— Или вахмистром в сотне, — перебил Бородищев, — сразу видно, что тупица и кулачный мастер… И пошто ты только куришь такую гадость?
— Вот тебе раз!.. Купцу Кандаурову только такие папиросы и пристало курить. Атамана он боготворит, на японцев молится… Угощу я какого-нибудь чересчур внимательного контрразведчика из такой коробки, глядишь, и подозрения меньше. В моем положении всякую мелочь учитывать приходится. Под рубахой у меня золотой нательный крестик — купцу положено быть человеком верующим. А так как давно известно, что всякий купец тщеславен, — в кармане у меня именные часы с дорогим брелоком и бумажник с инициалами из чистого золота, ради которого арендую я в этих местах не один, а целых три прииска. Вот полюбуйтесь, если угодно. — И дядя Гриша выложил на стол туго набитый керенками бумажник из красной кожи и массивные золотые часы с цепочкой и брелоком в виде восьмиконечной звезды.
Пока Роман и Бородищев разглядывали его ценности, дядя Гриша в свою очередь любовался добычей Романа — двумя тетеревами, висевшими у него на поясе вниз головами.
— Хороши косачи, хороши. Надеюсь, угостишь сегодня тетеревиным крылышком? — спросил он Романа.
— Можно и не крылышком, — рассмеялся тот. — Такому гостю, как ты, мы еще медвежью лапу зажарим.
— Ну, если не врешь, тогда давай похлопочи насчет обеда, — сказал ему желавший остаться наедине с Бородищевым дядя Гриша.
Не подозревая его маленькой хитрости, Роман поспешил на кухню, чтобы заняться приготовлением обеда. После его ухода Рогов еще долго беседовал с Бородищевым обо всем, ради чего он приехал в коммуну.
Вечером состоялось общее собрание коммунаров. На собрании Рогов рассказывал о той обстановке, которая сложилась к зиме восемнадцатого года в Сибири и на Дальнем Востоке. В Омске произошел переворот. Так называемое «Временное всероссийское правительство», созданное эсерами, меньшевиками и сибирскими областниками, просуществовало всего десять дней после принятия власти от «Временного сибирского правительства» и распалось. С благословения и при поддержке империалистов Англии, Америки и Франции власть в Омске захватил адмирал Колчак, провозгласивший себя «Верховным правителем России». Но Япония, по-видимому, имела свои цели: ее ставленники в Забайкалье и на Дальнем Востоке — атаманы Семенов, Гамов и Калмыков — отказались признать над собой власть омского правителя.
