— В избу, в избу давайте. — Отец посторонился, пропуская их мимо себя. Роман услыхал его взволнованное дыхание, остановился. Но отец подтолкнул его в спину:
— Проходи, проходи…
Войдя в кухню, Роман с помощью матери снял башлык и папаху, растроганно вымолвил:
— Ну, здравствуйте!
— Здравствуй, здравствуй, сынок! — откликнулся вошедший следом отец. Он обнял Романа и, привстав на носки, начал целовать его крест-накрест в обе щеки. Он шарил по спине Романа своими широкими ладонями и тяжело, стараясь не расплакаться, вздыхал. А мать стояла у печки и глядела на них счастливыми, мокрыми от слез глазами. Из горницы, стуча костылем, вышел Андрей Григорьевич. Он усердно крякал, из его бесцветных глаз текли слезы, но он бодрился.
— С приездом, — поздравил он и глухо приказал: — Подойди, поцелуемся. Ведь ты, можно сказать, из мертвых воскрес. Давно мы тебя оплакали…
Роман поцеловал его в жесткие, старчески белые губы. Затем Андрей Григорьевич усадил его рядом с собой на лавку и спросил:
— Ты что же, насовсем или только на побывку?
— Только повидаться, — вздохнул Роман, — насовсем мне нельзя.
— Так, так… Значит, поопаситься надо, раз не с повинной приехал, — и Андрей Григорьевич велел Авдотье привернуть в лампе огонь, а Северьяна послал на двор закрыть на болты все ставни. Когда Северьян ушел, он сказал Роману:
— Видел, как отец постарел? Не дешево досталась нам весточка о твоей смерти… Как же это ты спасся?
— Должно быть, пули на меня не было.
— Ну и слава Богу. А Федота с Тимофеем жалко.
— А ведь Федотка Муратов живой. Однако Тимофея нет с нами. Как убегали мы из-под расстрела, зацепила его шалая пуля. На руках у нас умер.
— Вот как? Значит, и Федотка спасся, а Тимоху жалко. Эх, бедняга, бедняга… Видно, уж на роду ему так написано было. Судьбы своей не минуешь, — покачал Андрей Григорьевич головой и вдруг озабоченно спросил: — Никто тебя не видел, как ты по улице ехал?
— Видели низовские холостяки, да только не узнали.
— Тогда ночевать в избе можешь. А утром, хоть сердись не сердись, а я тебя чуть свет в зимовье вытурю. Там отсиживаться будешь.
Мать тем временем гремела посудой в кухне и ежеминутно выбегала в кладовку, каждый раз возвращаясь с руками, полными всякой всячины. Скоро из кухни запахло оттаявшими солеными огурцами, нарезанным луком. У Романа сразу засосало под ложечкой. С нетерпением дожидался он, когда мать позовет его к столу. С надворья вернулся отец, потирая озябшие руки, веселым голосом сказал:
— Везде все тихо, мирно. Давай, мать, поторапливайся с угощеньем.
Мать накрыла стол клеенкой с портретами царей и цариц и начала расставлять на нем тарелки. Роман с удовольствием поглядывал на них. Были они наполнены аккуратно нарезанными на пластики свиным салом и красной рыбой. Отец сходил в горницу и, вернувшись, поставил на середину стола графин с красным стеклянным цветком внутри. Разбухшие лимонные корки плавали в нем, как сонные караси.
— Ну, придвигайся к столу, — сказал, покашливая и разглаживая усы, отец.
Когда выпили и закусили, Роман спросил у Андрея Григорьевича:
— А вы знаете, что дядя Василий вместе с нами на Даурском фронте был?
— Как же, слышали. Говорят, он там большим начальником был. Часто ты там с ним встречался?
— Часто. На Даурском фронте однажды три недели вместе с ним ел и спал.
— Вспоминал он нас-то? Или уж мы теперь ему не родня?
— Вспоминал… Все собирался к вам погостить приехать, да только не пришлось. Письма-то вы от него не получили?
— Получили. В нем и про тебя было прописано.
— А куда Василий теперь девался? Живой ли?
— Живой. Они с Лазо хотели в Якутскую область уйти. Расстался я с ним на Урульге за два дня до того, как в плен нас белогвардейцы взяли. А теперь, говорят, снова в Забайкалье. Только тайком живет.
— Так уж, видно, и не увижу я теперь его, — горестно махнул рукой Андрей Григорьевич.
После ужина Андрей Григорьевич прилег на голбец отдохнуть. Мать принялась убирать со стола. Отец, допив из графина остатки настойки, придвинулся к Роману и, заглядывая ему прямо в глаза, сказал:
— Не отпущу я тебя, паря, больше никуда. Повоевал ты, будет. Пойдем завтра к атаману с повинной. Нечего тебе на волчьем положении жить. Атаманит у нас опять Каргин, к нам он хорошо относится. Он тебя съесть никому не даст.
— Верно, верно, — поддержала его мать, — поколесил ты по белому свету, хватит с тебя.
«Началось, — с горечью подумал Роман. — И как уговорить их, что остаться дома мне никак нельзя?» Медля с ответом, потер ладонью лоб, нахмурился. Не хотелось ему в эту минуту огорчать их. Он попросил дать ему подумать, оглядеться. Но отец стукнул кулаком по столу и заявил, что думать нечего, что утром надо первым делом идти к Каргину. Роман вспылил и готовился уже заявить, что раз так, то он сегодня же уедет из дому. Готовую вспыхнуть ссору предотвратил Андрей Григорьевич. Он сел на голбце и погрозил Северьяну костылем:
— Ты у меня с атаманом не торопись. С маху тут решать нечего, дело не простое… А ты, Роман, давай лучше ложись спать. Утром я тебе разлеживаться не дам. До свету к ягнятам и курицам на постой отправлю.
