OCR и вычитка: Александр Белоусенко, декабрь 2004.
Изд-во: "Вагриус", Москва, 2000
Вот они идут друг за другом: впереди – отец, шагов на восемь позади него – мальчик. День воскресный. Мальчик оглядывается назад – ЗООПАРК, – из-под этих огромных белых букв, которые он умеет прочесть, они только что вышли. Он часто оглядывается, и походка у него спотыкающаяся. Вот так, отвернувшись, он ступает с тротуара на дорогу, визг тормозов, мальчик вздрагивает, кидается назад, вперед, отец, успевший перейти, яростно кричит, машины тормозят, перед самыми радиаторами мальчик приниженно перебегает к нему. Люди, остановившиеся на тротуаре, видят, как на той стороне лысый крупный мужчина грозит пальцем над опущенной головой мальчика, будто гвоздь вколачивает, а машины мелькают, мелькают мимо, заслоняя их.
Движение стало на подъеме. Высоко в кабинах грузовиков и внизу под ними в легковых машинах – сощуренные от слепящего солнца, рева моторов и жары – лица водителей, у каждого правая рука на вздрагивающей рукоятке передач, все ждут мгновения, когда замигает светофор.
Глянцевые, молочно-желтые, не кожаные, а из заменителя новые сандалии мальчика носками вовнутрь стоят на асфальте. Худые ноги, коленки, виновато опущенная голова. Но, стоя вот так, он замечает, что по асфальту, по его сандалиям невесомо струятся тени. Осторожно скашивает глаза. Из кабины, из тьмы, будто не проснувшийся, тяжелым взглядом равнодушно глядит на них шофер, а над раскаленным от солнца и мотора капотом струится вверх, дрожит воздух. И мальчик, пока отцовский палец грозит над опущенной головой, делает поразительное открытие – это тени горячего воздуха бегут по его ногам.
Ему хочется сказать об этом отцу. Грузовик взревел, в нем железно заскрежетало, все тронулось вверх.
И опять они идут друг за другом, подымаясь к площади Восстания, впереди – отец, позади – мальчик. Две их тени, большая и маленькая, переломившись с асфальта на гранитную стену, взбираются по ней все выше. Стена сложена из розовых прямоугольных глыб, сильно запыленных. И плоские глыбы положены сверху. Там спешат ноги людей, растет зеленая трава, на ней старые, корявые, раскидистые яблони. А позади, заслонив собой все, серое здание до неба, из него и в него, как в улицу, спешат люди. Мальчик глянул вверх, и будто качнуло, будто голова закружилась – золотой шпиль валился навстречу белым облакам.
Потом они долго ждут зеленого светофора. Отец, как всегда, ругает пешеходов:
– Ну, бар-раны, бар-раны! Стрелять таких для наглядного примера. Не месячник движения объявлять, а раз в месяц – отстрел, тогда понимать начнут!
В толпе он крупней всех и говорит громко, чтобы слышали, и люди оглядываются на него странными какими-то взглядами, мальчик от этих взглядов сжимается. А по площади покатой, по самой макушке ее и по краям мчатся каруселью по раскаленному, пышущему асфальту потоки машин, медлительные в этих потоках троллейбусы, и солнце печет сквозь прозрачную мглу.
Потом они идут улицей мимо желтого американского посольства, там прохаживаются у входов нарядные милиционеры, стоят у тротуара большие американские машины, над улицей повис американский флаг – белый, красный, синий, со звездами и полосами.
Мальчику становится как-то не по себе, он жмется к отцу, ему хочется спросить, правда, что здесь американцы, и какие они, и почему у них такие большие машины, и почему милиционеры стоят, но отец идет все так же хмуро, молча, на ходу кивая своим шагам, иногда проводит недоуменно рукой по голой голове и вздыхает. И еще мальчику очень хочется обещанного мороженого, но отец, наверное, забыл, а напомнить он не решается.
Отцу сорок и даже сорок два, мальчику шесть лет, поздний, нежеланный ребенок.
Вначале о ребенке они не думали, им хватало их двоих. Им было хорошо, он в самой силе, старше ее почти на десять лет, а она девчонка, во всем ему послушная, когда он говорил, глядела ему в рот. Возвращаясь из дальних многосуточных рейсов на своем МАЗе, когда в кабине за спиной спал сменщик, он вел машину и, глядя на дорогу при свете фар, думал о том, как вернется, и она ждет его, и опять им будет хорошо. Работа шофера-дальнобойщика, как их называли, давала особую независимость, и зарабатывал он хорошо, и левые грузы брал, и привык всюду – и в семье, и в жизни – сознавать себя хозяином. Люди первыми заметили и стали спрашивать: «А что ж это у вас детей нет?» Людям до всего дело. Вначале они смеялись, отшучивались, но запало, он стал хмуро поглядывать на жену, она все больше чувствовала себя виноватой, ходила к врачам, ей говорили, что она здорова, но детей не было девять лет.
