Кинозвезда Констанция Раттиган получает по почте Книги Мертвых – старый телефонный справочник и записную книжку, фамилии в которой отмечены надгробными крестиками. Чтобы спасти ее и раскрыть загадку последовавшей за этим цепочки смертей, потрясших Голливуд воспоминаний и Голливуд современности, героям нового романа Брэдбери (уже знакомым читателю по «Смерть – дело одинокое») придется Констанцию убить. Причем всем вместе.
Ночь была темная, грозовая[1].
Такое начало – способ завлечь читателя?
Ну ладно, ночь была грозовая, на Венис[2] (Калифорния) рушилась темная стена дождя, полуночное небо расщепляли молнии. Ливень зарядил с заката и, похоже было, на всю ночь. Все твари замерли под этим потоком. В темных бунгало, накрытые тенями, мерцали тусклые голубые огоньки; полуночные прорицатели накликали там новости, одна хуже другой. В потопе, на десять миль к югу и столько же к северу, не двигалось ничто, кроме Смерти. И кого-то, кто резво бежал
Чтобы постучаться в тонкую, как бумага, дверь моего бунгало – ту, что смотрела на океан.
И вспугнуть меня, согнутого над пишущей машинкой, за рытьем могил – мое средство от бессонницы. Стук в дверь, в разгар грозы – и меня накрыло крышкой гроба.
Я распахнул дверь и увидел… Констанцию Раттиган.
Ту самую Раттиган, всем известную.
По небу трещинами побежали ослепительные молнии; фотовспышка, другая, десятая; щелк-щелк, готово: Раттиган.
Сорок лет успехов и несчастий, затиснутых в смуглое тюленье тело. Золотистый загар, пять футов два дюйма роста, знай себе мелькает то тут, то там; заплывет в море на закате, вернется (говаривали), оседлав волну, на рассвете; на пляже – круглые сутки, перекликается за полмили с морским зверьем или нежится в бассейне на берегу, в каждой руке по мартини, голая с головы до пят, подставляет себя солнцу. А то ныряет в подвальный этаж, где у нее кинопроектор, смотреть, как мельтешит на бледном потолке собственная тень с тенями Эриха фон Штрогейма[3], Джека Гилберта[4] или Рода Ларока[5]; потом, оставив на подвальных стенах свой немой смех, опять на пляж – подвижная мишень, ни Времени, ни Смерти не угнаться.
Констанция.
Раттиган, та самая.
– Господи, что ты тут делаешь? – По ее выдубленному солнцем, как у дикарки, лицу катились то ли дождевые капли, то ли слезы.
– Господи, – отозвался я, – а ты что?
– Отвечай на мой вопрос!
– Мэгги поехала на восток, на какую-то преподавательскую конференцию. Я пытаюсь закончить новый роман. Наш дом стоит пустой. Мой прежний квартирохозяин сказал: ваше жилье на берегу не занято – приезжай, пиши, купайся. Вот я и приехал. Господи, Констанция, входи. Ты вот-вот утопнешь!
– Уже утопла. Посторонись!
Но Констанция не двинулась с места. Долгое мгновение она стояла, дрожа, под вспышками гигантских молний, за которыми следовали удары грома. На миг мне почудилось, что передо мной давно знакомая женщина – шире, чем жизнь, прыг в море, прыг на берег, женщина, чью тень я наблюдал на потолке и стенах подвального кинозала, где она скользила по бытию фон Штрогейма и других немых теней.
Но тут все переменилось. Она стояла в дверном проходе, убавленная светом и грохотом. Размерами Констанция сравнялась с ребенком, к груди она прижимала черную сумку, поеживаясь, обхватила бока, глаза были прикрыты от непонятного страха. Трудно было поверить, что сюда явилась под громовые раскаты не кто иная, как Раттиган, вечная кинозвезда.
Наконец я повторил:
– Входи, входи.
Она опять прошептала:
– Посторонись!
Надвинулась на меня, присосалась поцелуем, тягучим, как «морская» ириска, и пробежала мимо. На середине комнаты надумала вернуться и легонько чмокнуть меня в щеку.
– Ого, в этом что-то есть, – кивнула она. – Но погоди, я трясусь от страха!
Ухватившись за локти, Констанция мокрым кулем шмякнулась на софу. Я сбегал в ванную, стащил с Констанции платье и укутал ее гигантским полотенцем.
– Ты так поступаешь со всеми своими дамами? – клацая зубами, поинтересовалась она.
– Только когда на дворе ночь и гроза.
– Я не скажу Мэгги.
– Не дергайся, Раттиган, бога ради.
– Всю жизнь только и слышу это от мужчин. А сами уже заносят кол – вогнать мне в сердце.
– Ты что зубами скрежещешь: чуть не утонула или перепугалась?
– Как сказать. – Она бессильно откинулась назад. – Я мчалась без остановки всю дорогу от дома. Не ожидала тебя застать, ты ведь давно уже съехал, но, господи Иисусе, как здорово, что ты тут! Спаси меня!
– От чего, бога ради!
– От смерти.
– От смерти никто не спасется, Констанция.
– Не говори так! Я не собираюсь умирать. Я здесь, Христос, для жизни вечной!
– Это просто молитва, Констанция, а не реальность.
– Ты вот будешь жить вечно. Твои книги!
– Лет сорок, быть может.
– А ты не швыряйся сорока годами. Мне бы из них хоть парочка пригодилась.
– Что бы тебе пригодилось, так это глоток-другой. Посиди смирно.
Я принес полбутылки «Голд дака».
– Боже! Это еще что?
– Скотч я не терплю, а это грошовое зелье как раз для писателя. Хлебни.
– Отрава. – Констанция скорчила гримасу. – Тащи живей что-нибудь другое!
