Взял Давид отцовского коня за повод и вывел из конюшни, а затем обратился к дяде:
– Дядя Оган! А теперь отдай мне отцовское перламутровое седло.
Отдал ему Горлан Оган перламутровое седло.
– Давид! – сказал он. – Отец твой, когда коня седлал, подпруги затягивал, на дыбы коня подымал. Коли в силах ты поднять коня на дыбы – иди в бой, коли не в силах – не ходи!
Взял Давид перламутровое седло, оседлал Конька Джалали, затянул подпруги, коня на дыбы поднял и сказал:
– Дядя! А теперь отдай мне отцовский меч-молнию. Горлан Оган ему на это ответил:
– Меч-молния воткнут в кувшин с дегтем. Мгер вытащил его оттуда с трех раз. Коли в силах ты вытащить из дегтя меч – иди в бой, коли не в силах – не ходи!
Давид схватил отцовский меч за рукоять, дернул, вытащил из дегтя и привязал к поясу. Меч был до того длинный, что по земле волочился.
– Дядя! – сказал Давид. – А теперь отдай мне отцовский Ратный крест.
На это ему Горлан Оган ответил так:
– Ратный крест я отдать тебе не могу. Коли ты достоин носить его – он сам снизойдет к тебе на плечо, коли не достоин – он к тебе не снизойдет, и в бой ты тогда не ходи!
По воле Божией Ратный крест снизошел на правое плечо Давида.
Сел Давид на Конька Джалали, затрубил в отцовскую трубу и погарцевал перед отчим домом. На площади собрались сасунцы. Поглядел, поглядел на Давида Горлан Оган, сердце у него сжалось, заплакал он и запел:
Душа болит у меня… Ох, как мне жаль!
Старинных доспехов сасунских – ох, как мне жаль!
Оружья старинного нашего – ох, как мне жаль!
Мне жаль, ох, как жаль разлучаться с борзым конем,
Разлучаться с борзым конем!
Мне жаль, ох, как жаль расставаться с булатным мечом,
Расставаться с булатным мечом!
И как же мне больно и тяжко прощаться с Крестом,
Как тяжко прощаться с Крестом!
«Что же это такое? – подумал Давид. – Дядя сасунскими доспехами и оружием дорожит, а молодцом сасунским не дорожит?..»
Простодушный Давид не догадывался, что Горлан Оган самое горькое свое сожаление приберег для конца песни:
Мне до смерти жалко Давида – всем молодцам молодца.
Красу и гордость Сасуна – всем удальцам удальца!
Смутился Давид.
– Дядя, милый, не сердись на меня! – воскликнул он. – Я на тебя обиделся и чуть было не поднял молнию-меч. Я не знал, что ты помянешь меня напослед. Но теперь я уразумел, что Давид для тебя дороже сасунских доспехов.
Сказавши это, Давид сошел с коня и поцеловал дяде руку, а дядя поцеловал его в лоб и благословил. Давид затрубил в старинную отцовскую трубу, и тут сасунцы – и стар и млад, парни и девушки – обступили Давида и песню запели:
Давид! Оставайся с нами и не ходи никуда!
Не расставайся с нами, милый Давид, никогда!
Мы станем тебя лелеять, воду на руки лить,
Яствами всякими потчевать, сладким вином поить.
Давид! Оставайся с нами и не ходи никуда!
Не расставайся с нами, милый Давид, никогда!
Давид сел на коня, молвил: «Хлеб, вино, всемогущий Господь…», затем обернулся к народу и запел:
Всем матерям кричу: "Прощай!"
Вы были матерями мне.
И сестрам я кричу: "Прощай!"
Вы все – родные сестры мне.
Прощайте, добрые друзья,
Простолюдины и князья!
Я блудным сыном был для вас,
Я досаждал вам столько раз!
Сасуна старцы и юнцы!
Вы все мне братья и отцы.
За чьим ни сядете столом,
Попомните меня добром!
А теперь вспомним про славную дочь Медного города, про жену Санасара-богатыря, мать Львораздирателя Мгера, Давидову бабку.
Сасунская царица Дехцун-цам, где ты? Почему ты больше не появляешься в сказе о царстве Сасунском?.. Потому не появляется Дехцун-цам, что, после того как Львораздиратель Мгер и его жена умерли, она затворилась в своем покое и дала себе обет:
– Пока не подрастет единородный Давид, пока не заменит он Львораздирателя Мгера, пока не облачится в доспехи его и оружия его не возьмет, пока не вспрыгнет на Конька Джалали, я из своего покоя никуда не выйду.
В тот день, когда Давид песней и игрой на трубе прощался с сасунским народом, молодая служанка принесла еду сасунской великой бабке. Дехцун-цам спросила служанку:
– Красавица! Я слышала, кто-то на дворе трубил в Мгерову трубу?
– А разве ты ничего не знаешь, мудрая жена? Давид отцовские доспехи надел, мечом-молнией препоясался, сел на Конька Джалали, трубит в отцовскую трубу, едет на бой с Мсра-Меликом.
Обрадовалась Дехцун-цам, на месте не усидела. Атласное ее покрывало истлело от времени, обтрепалось. Дехцун-цам вскочила, а покрывало осталось на тахте.
Давид проезжал мимо бабушкиного окна. Дехцун-цам высунулась в окно и увидела Давида на отцовском коне.
