Я спросил его, что он думает о минувшей войне, на которой мы были союзниками.
— Все люди рождаются свободными. Нельзя порабощать ни одного человека, ни целые народы. Нельзя говорить: «Мы лучше других, потому что мы сильнее». Трагедия Германии — урок для всего мира…
Рокуэлл Кент замолк. Молчал он долго, и я решился рассказать, как впервые столкнулся с Америкой, как впервые одиннадцатилетним мальчонкой прочитал американскую надпись на консервной банке. В начале сентября 1943 года в наш партизанский отряд на Украине пришла группа дальней армейской разведки. Их привёл кто-то из местных жителей, красноармейцы пришли ночью, они долго отсыпались в овине. В полдень объявили построение отряда. Построились напротив нас и разведчики: ладные, крепкие, на груди незнакомые нам автоматы ППШ, на плечах не виданные никогда ранее погоны. Мой отец, который служил ещё при царе на Кавказском фронте в Первую мировую, поцеловал погон лейтенанта. Отец до последнего не верил, что Красная Армия надела погоны.
Разведчики подарили два новеньких автомата с круглыми дисками, их тут же вручили нашим лучшим партизанам, а нам, трём мальчуганам, дали банку американской тушёнки, на которой я во всеуслышание прочитал: «Порк люнгеон меат». Я и сейчас вижу эту банку из жёлтой жести с чёрной надписью «Pork Luncheon meat». Боже, какая вкусная оказалась та тушёнка! Сверху тонкий слой беленького жира, а далее — душистое, мягкое, розовое мясо. Ничего вкуснее я не ел и не буду уже есть до скончания моих дней. Командиру отряда подарили отличную меховую безрукавку. Мягкая выделка, тёмно-коричневый цвет, толстенькие кожаные пуговицы в виде половинки футбольного мяча, внутри — густая белая цигейка. Командиру безрукавка оказалась мала, и он её передарил моему отцу, который болел чахоткой и выкашливал свои лёгкие на пол отдельной землянки, специально сооружённой для него по настоянию нашего заботливого врача.
Безрукавка эта и по сей день жива! Ей уже шестьдесят два года! Отец носил её до самой смерти, а потом и я, болея хроническим бронхитом. Висит, покоится американская безрукавка в платяном шкафу, но не целая, осталась только спина, бока порвались, и тёща моя, незабвенная Лидия Захаровна, связала вместо них этакие боковые крылья из толстых шерстяных коричневых ниток.
Потом, в конце войны, нам раздавали американские продуктовые рационы и вещи, собранные в Америке, что-то вроде нынешнего секонд-хенда. Только тогда вещи шли от сердца к сердцу. И, конечно же, даром. Мне досталось добротное ратиновое пальто в крупную клетку. В нём я щеголял в студенческие времена, в нём ушёл служить в армию.
Всё это я коротко рассказал Рокуэллу Кенту.
— Напишите об этом рассказ, — сказал он, дотрагиваясь до моей молодой руки своей рукой, изрядно побитой старческой «гречкой».
— В чём смысл жизни? — спросил я, когда уже шли к трапу.
— В любви. В любви ко всему: к траве, к воде, к своему дому, к своей жене. Вы зорко наблюдали за моей супругой. Она славная. Когда на Аляске у меня мёрзнут руки и я не могу держать кисть, она отогревает мои стылые пальцы своим дыханием. Когда я простужаюсь, она кладёт мою голову на свои тёплые колени и поёт мне колыбельные песни. Поглядите, как у неё лучатся глаза!
— Именно колыбельные песни? — переспросил я.
— Да-да, колыбельные.
В начале сентября 1969 года Москва посылает мне приглашение принять участие во Всесоюзном совещании телевизионных репортёров и комментаторов «Семпоре-69», что означало — семинар по репортажу. Готовили его Союз кинематографистов СССР, Союз журналистов СССР, Комитет по телевидению и радиовещанию при Совете Министров СССР.
Совещание проводилось в Таллине, ибо репортажи Эстонского телевидения служили по тем временам образцом для тележурналистов всего Союза. Под репортажем понимался не столько жанр, сколько метод работы.
Народу прибыло много. От крупных телестудий страны — это, почитай, человек тридцать-сорок, да киношников, да теоретиков, да разного ранга руководителей.
Среди знаменитостей были комментатор Центрального телевидения Галина Шергова, сценарист, лауреат многих премий Самарий Зеликин, преподаватель кафедры радио и телевидения МГУ Сергей Муратов (позже я учился у него в Институте повышения квалификации, он читал нам курс сценарного мастерства). Повторю, эстонское телевидение слыло самым умным, самым смелым: все знали имена репортёра Вальдо Панта — любимца народа, таллинцы называли его национальным героем за злободневные, искромётные, прямые, правдивые репортажи, за умение выпить и закусить, сценариста Рейна Каремяе, выдающегося кинооператора Матти Пыльдре, кстати, не раз снимавшего у нас в Карелии.
Приехали режиссёры большого экрана со своими новыми картинами, в которые органично входили приёмы репортажа.
