Путёвку в Дом отдыха мне выделили на май, летом едут москвичи, почтенные персоны. Итак, май 1963 года. Целый месяц в Болгарии! Едем поездом, сборная группа, тридцать человек со всей страны.
У нас только сошёл снег, а тут, за окном, я вижу, как деревья постепенно одеваются в зелёное платье. С каждым часом зелень густеет. На глазах происходит чудо — рождение весны, рождение лета.
За окном белые горы! Глыбы скал, сложенные пластами, они поднимаются странными фигурами, столбами. Шустрые мелкие речушки бегут по гладким отмытым камням.
— Яболки моля! Яболки моля! — кричали мальчишки на станциях и протягивали нам в окна краснобокие, чистые тугие яблоки, будто только с ветки.
30 апреля приехали в Софию. А 1 мая, в красный день календаря, наша группа, группа советских журналистов, была удостоена чести быть почётными гостями на Центральной площади рядом с правительственной трибуной, где стоял молодящийся, то и дело снимавший белую лёгкую шляпу перед проходящими колоннами Тодор Живков. Парад и демонстрация прошли быстро и как-то по-домашнему. Танцы в колоннах, светлые улыбки нам, гостям.
Вечером — долгий утомительный банкет с бесконечными тостами «за мир и вечную дружбу», а утром — снова поезд и недельная поездка по стране. В программе, конечно же, была Шипка, знаменитая, величественная. К ней ехали автобусом по непривычной горной серпантинной дороге, поднимаясь вверх и вверх, минуя ущелья со странными названиями «Тёщин язык», «Момин проход».
В селе Шипка остановились на небольшой площади и весело пошли вверх к церкви, золотые маковки которой проглядывали сквозь высокие деревья. Я плёлся последним, ибо, как всегда, что-то фотографировал на ходу. И тут я увидел приземистый домик, над дверью которого висела вывеска «Селкооп. Пивница. с. Шипка». Решение пришло сразу — в церковь не иду, а загляну в пивницу, в настоящую таверну, о которых столько читано-перечитано:
А тут ещё этот старик Хэм, великий Хэмингуэй, у которого все герои пьют и балагурят в тавернах, в тратториях, и который только-только в своём грубошерстном глухом свитере вошёл в каждый дом с необычными рассказами и романами.
В пивнице было сумрачно, за стойкой сидел полусонный болгарин, над ним и над кувшинами с соком летали ленивые стайки мух. Он спросил, что мне налить, но я помотал головой — советским за рубежом пить не полагалось, да и денег-то у нас кот наплакал, меняли тогда всего тридцать рублей. А надо было купить трикотажную чёрную рубаху, новомодные нейлоновые носки. Мы, мужчины, тогда носили этакие хитроумные резинки на голени, к которым прищёлкивались носки. Да и жена ещё записала в поминальник: чулки, сыночку — замшевые шортики.
Бармен снова спросил что-то, я ответил ему громко по-русски, что не пью, а зашёл так, посмотреть. И тут слева из-за стола поднялся высокий, с большим животом человек, а за ним маленький, сухощавый, с волевым измятым лицом.
— Батюшки! Я слышу родную речь! — загудел высокий, разглаживая мощные усы и подусники, каковые я доселе видел на фотографиях царских генералов в бабушкином журнале «Нива».
— Полковник фон Рейдер, — сказал он, подавая тяжёлую огромную руку.
— Полковник Инютин, — сказал сухощавый и, слегка наклонив голову, неожиданно щёлкнул каблуками.
— Ну, как там, в России? — спросили они в один голос.
Я стал рассказывать о бурном развитии нашей страны, о трудовом подъёме, который царит на заводах и фабриках, в леспромхозах, колхозах и на стройках.
— А в Новочеркасске ни хрена не строят, — перебил меня фон Рейдер.
«Ну вот они, контры недобитые, вражины махровые», — летало у меня в голове. «Каким ты был, таким ты и остался…»
— Не принимай на веру слова молодого человека, ему так велено гуторить, — сказал сухощавый Рейдеру. — А вы, сударь, из каких краёв будете? — обратился он уже ко мне, умело меняя тему.
Я ответил и, оправившись от щелчка по носу, стал переходить в наступление. Говорил бойко о том, что не вышла у беляков «Единая и неделимая Русь», что спасовала «Сизых соколов стая — белогвардейская рать святая» перед храбрыми бойцами Рабоче-Крестьянской Красной Армии…
К моему удивлению, полковник Инютин, словно не услышав всего, что я выпалил, начал тихим голосом повествовать, как уплывали на переполненном пароходе, как плакали, не стыдясь слёз, как он не смог проститься со своей молодой женой и годовалой дочечкой, как неподалеку от Стамбула мучались в лагере Чаталджа, а затем на острове Лемнос, как после всех мытарств приплыли в Болгарию и целовали славянскую землю.
— Кстати, землицы русской горсточку не привезли? — неожиданно вставил печальным голосом Рейдер. — Помирать скоро. Хорошо бы хоть горсть земли родной на гроб.
