Здесь же, на берегу, гостей приветствовал местный люд, отдельно группкой стояли ряженые — избранные представители Заонежья — бабки в досюльных крестьянских сарафанах. Они держали поднос с кренделем. Откушав кусочек булки, Косыгин заговорил с бабушками:
— Здесь и живёте?
— Нет, мы сюда на лодках попадаем.
— Так тут деревни существуют?
— А то как же, батюшка.
— Чем кормитесь?
— Рыбка есть, ягода, картошка. Автолавка хлеб привозит, да не часто.
— У вас что, и картошка растёт?
— А то как же, батюшка.
— Школа есть у вас?
— В интернат деток отсылаем. Там мясо дают в щах, а мы дак ни мяса, ни колбаски городской не видим. Забыли, какой вид имеет.
— Ну хорошо, хорошо, — заторопился Косыгин. — Прощайте.
Пошли по торной дорожке к Преображенской двадцатидвухглавой церкви.
— Не вижу монахов. Где монахи? — стал приставать к симпатичной Ионовой Кекконен.
— Здесь нет монахов, господин Президент.
— Куда девались? Может, вы их спрятали?
— Здесь их никогда не было, господин Президент.
— Не может быть. На Валааме жили и тут должны жить…
Толпа, сопровождавшая Косыгина и Кекконена, заметно поредела. Журналисты остались на скамейке греться на солнышке. Пожалуй, из пишущих журналистов остался я один; впереди, забегая друг перед дружкой, суетились фотокоры Сеня Майстерман и Боря Семёнов. Вдруг Кекконен остановился. Остановились и все мы. Переводчик приблизился к Президенту.
— Вон там на куполах лестнички деревянные. Для чего они?
— На случай пожара, господин Президент, — бойко ответила Ионова. — Преображенская церковь — жемчужина деревянного зодчества. Двадцать два диковинных купола венчают её…
— Предлагаю тебе пари, Алексей, — обратился Кекконен к Косыгину. — Кто быстрее влезет по лестницам на самый, самый верх церкви.
— Э, чего выдумал, — сказал хмуро Косыгин, а затем, вдруг повеселев, добавил: — Не даёт тебе покоя наш лыжный переход через Кавказский хребет.
— Не даёт. Жажду реванша. Я не предполагал, что ты так хорошо ходишь на лыжах, — ответил Кекконен.
— Тебе, Урхо, через год семьдесят пять лет стукнет. Пора и о душе подумать. Не стану я с тобой спорить. Ты лезь, а я на травке посижу.
«Ничего себе беседа государственных мужей», — подумал я. Оказался бы тут мой ротный старшина Перетятько, рявкнул бы во всё луженое горло: «Разговорчики в строю!»
Валентина Матвеевна, уловив паузу, продолжала повествовать о войне русских со шведами, об осиновых лемехах, которые блестят на куполах подобно серебру, о прошедшей и будущей реставрации церквей, возведённых без единого железного гвоздя.
Пошли дальше. Поднялись на крыльцо Преображенской церкви, вошли в темноватые и тесные сени. Впервые в жизни я видел растерянность телохранителей, головы их вертелись на полный оборот, глаза большие, круглые бегали по дамским сумочкам, по кофрам фотоаппаратов и особливо по моему неразлучному портфелю.
Валентина Матвеевна несколько раз предупреждала высоких гостей о низкой притолоке у входа в саму церковь, и всё же высоченный Кекконен не прислушался к совету — ударился лбом, правда, не шибко, храм не загудел.
А то, что он гудит при хорошем ударе лбом, могу свидетельствовать точно, сам слышал и видел, когда сопровождал сюда, в Кижи, одного крупного телевизионного начальника из Москвы по фамилии Дмитрюк. Дядя тоже роста могучего и голову имел крепкую.
…Завершалась экскурсия по острову в доме Ошевнева. Валентина Матвеевна показывала зыбку, урыльник, берестяные туеса. Сноровистые опытные помощницы Ионовой подали книгу почётных посетителей. Косыгин подвинул книгу гостю. Вот как мне перевели запись, сделанную рукой Президента Финляндии:
Была возможность убедиться, что культура достигла такого высокого развития.
С сердечной благодарностью Кекконен.
Сделав запись, он как-то незаметно покинул избу. Косыгин, оглянув нас, не спеша написал:
С большой благодарностью к тем, кто хранит эти замечательные сооружения прошлых столетий.
А. Косыгин. 16.09.78.
Пока он писал, в избе шушукались музейщики, ряженые женщины, сидевшие за прялкой и у зыбки, не сводя глаз с кремлёвского гостя.
Косыгин отложил ручку и стал глядеть в окно. Шушуканье прекратилось как-то само собой. Так неподвижно, окаменев, сидел он минутку, две, три. Сидел в гробовой тишине, подперев голову руками. О чём думал этот самый толковый в Кремле человек? Возможно, о том, что жить осталось мало и что сразу по возвращению в Москву надо поехать на Новодевичье и постоять у могилы жены, незабвенной Клавдии Андреевны, спящей под удивительным по красоте и величине камнем, что врачи из четвёртого управления снова пристанут с обследованием и лечением, что надо бы, наконец-то, уладить пограничные дела с Китаем, что давно пора попроситься в отставку, уехать за город, завести пасеку и наблюдать трудолюбивых пчёл, а пчёлы — это как народ…
