Они взобрались на палубу и скрылись в рубке.
— Кто сей? — спросил я на старинный манер у шофёра самосвала.
— Наш мичман, соловецкий мичман. Зимний брал, Ленина охранял. Старик — то что надо… Нам, молодым, сто очков вперёд даст…
…Через два дня я сидел в небольшой уютной квартире мичмана Карла Христиановича Сермайса и слушал его рассказ.
Первые впечатления о жизни, которые бережно сохранила память Сермайса, — это бедность и голод. Отец, угрюмый, молчаливый человек, уходил рано на работу, поздно возвращался. Работал он слесарем на Ревельском заводе, принадлежавшем английской фирме «Саламандра». Бывало так, что отец не ночевал дома, но мать никогда не осуждала его. На вопросы маленького Карла она отвечала всегда одно и то же:
— Так надо, сынок. Вырастешь — поймёшь, гордиться им будешь.
В 1907 году отца казнили. Вместе с другими подпольщиками-революционерами он был повешен за городом в сиротливых заснеженных песчаных дюнах.
— Мама взяла у соседей санки, — вспоминает Карл Христианович. — Ночью мы пошли за город — нам разрешили взять отца. Он висел целый месяц. Я полез на виселицу, долго резал ножом верёвку. Дрожали руки, замерзало сердце от горя. Отец стал совсем непохожим, чужим. Потом хоронили его. Собралось много людей, рабочих. Они пели на могиле песню, подняв над головой сильные кулаки. Я навсегда запомнил их лица. Будто вырезанные из чёрного камня.
Нужда заставила десятилетнего Карла пойти в услужение к купцам. Когда мальчик подрос, друзья отца устроили его юнгой на корабль. С тех пор море вошло в жизнь Сермайса навсегда.
Февральскую революцию Карл Сермайс встретил матросом на крейсере «Адмирал Макаров». После перегона Балтийского флота из Хельсинки в Кронштадт Сермайс становится бойцом революции, служит на миноносце.
— Накануне 25 октября 1917 года по старому стилю, — рассказывает Сермайс, — крейсеру «Олег» и нашему миноносцу «Забияка» было приказано войти в Неву и навести орудия на Петропавловскую крепость и Зимний дворец.
И вот наступил долгожданный день. На корабле я не остался, а в составе батальона моряков пошагал на Дворцовую площадь.
Помню, на улицах было много людей. Мне кажется, что не все они знали, что происходит, куда мы, моряки, идём.
Выскочили мы из-под арки Главного Штаба, выбежали на Дворцовую площадь. Впереди стрельба, вспышки гранатных разрывов. Я увидел, как загорелся один из штабелей дров, которыми был ограждён Зимний. Выстрелил я в этот огонь, и в ту же секунду юнкерская пуля ужалила меня в ногу. Меня подхватили свои матросы-братишки, отнесли назад под арку, там рану перевязали какие-то женщины. Так я один раз всего-то и выстрелил по Зимнему из мосинской трёхлинейки.
Вышел я из госпиталя, вернулся на корабль. Вскоре наш комиссар Дьяков вызвал меня, побеседовал, и я был направлен в латышский батальон под командованием Яна Лациса на охрану Смольного. Стоял несколько раз на часах у главного входа Смольного, охранял телеграф, Петропавловскую крепость, где были заключены министры-капиталисты Временного правительства.
…Яркой страницей своей жизни Карл Христианович считает участие в охране советского правительства при переезде его из северной столицы в Москву в марте 1918 года.
— Обстановка в Петрограде в начале марта сложилась напряжённая, — рассказывает Сермайс. — Войска немецкого кайзера стояли недалеко от Питера, своя контра подымала голову. О переезде правительства до последнего дня никто ничего не знал в нашем коммунистическом латышском батальоне. Рано утром 10 марта нас собрал Ян Лацис и сказал, что перед нами поставлена важная задача — охранять поезд с членами правительства, отъезжающий в Москву. Мы сразу же поехали на окраину Питера, на Цветочную платформу. Это был глухой тупик. Там мы разбились на группы и оцепили всю площадку.
На броневиках, на грузовиках весь день возили имущество, документы, грузили в вагоны.
Лацис раз за разом проверял караулы, предупреждал, чтоб мы глядели в оба, чтоб никто не зевнул, не проморгал.
Наступил вечер, а затем ночь. Я не видел, как приехал Ленин, но мне передали по цепи, что Ильич уже здесь, на Цветочной.
Кругом было темно, огней не зажигали.
Мы заняли места в поезде — кто впереди на тендере с пулемётами, кто сидел в броневиках, закреплённых на платформах. В конце эшелона тоже были пулемёты. Я получил задание ехать в тамбуре одного из пассажирских вагонов.
Когда грузились, мой товарищ указал мне салон-вагон, который был через один вагон от нас. В этом вагоне ехал Ленин.
Мне помнится, что ехали без остановки долго. На первой остановке мы выскочили, оцепили поезд. Была уже глубокая чёрная ночь. Мы стояли цепью недалеко от вагона Ильича. Поразило меня, что в вагоне горел свет, значит, Ильич не спал, работал. Так хотелось заглянуть за занавеску, увидеть его!
Мимо нас прошли Лацис, Берзинь и Бонч-Бруевич, который спросил у нас, не замёрзли ли мы. Этот его вопрос почему-то врезался в память.
В Москву прибыли благополучно, — завершает свой рассказ Карл Христианович…
