Когда-то я услыхал от одного белоруса, работавшего лесорубом в Поросозере, песню, которую пел его дед:
В 1960-е годы, когда я приезжал в Варну, многие болгары благодарили Россию, благодарили нас, советских, за своё освобождение от рабства. А как нынче? Благодарят ли? Стоит ли ещё памятник Алёше в Пловдиве? А что о нас говорят, как благодарят за освобождение от фашизма в Польше, в Чехии и Словакии, в Румынии, в Австрии, в Прибалтике? Невольно возникает страшный вопрос: за что гибли тысячами и раньше, и в Великую Отечественную войну наши бравыребятушки, наши красноармейцы?
Почему Россия не жалеет своих сынов? Почему так мало стоит человеческая жизнь? От тех солдат родились бы дети, а от них — другие дети. Сколько новых Ломоносовых, Пушкиных, Васнецовых, Шаляпиных могли бы украсить русскую землю!..
…Холодно, тоскливо на вершине Столетова рядом с великолепным памятником нашим солдатам и болгарским ополченцам, памятником Свободы. Я подхожу к краю обрыва. Там лежат они, на склонах, внизу, в братских могилах.
В школьном учебнике об этой войне написано до обидного мало. Идите в библиотеку, там всегда вам рады. Неужто мы и вправду ленивы и нелюбопытны? Неужто мы Иваны, не помнящие родства? Горько это сознавать, стыдно повторять.
…Спустились в долину Роз. Тут весна, похожая на наше северное лето. Весна 1963 года. Женщины с обветренными, загорелыми лицами и забинтованными пальцами завершают перед полуднем своё привычное дело на поле — ощипывание лепестков роз с колючих кустов. Собирают лепестки утром, пока они сохраняют аромат. Сборщицы несут полные корзины во двор заводика, взвешивают, ссыпают лепестки на огромный брезент. Гора из лепестков! Возникает странное желание упасть в эту розовую гору лицом к душистым лепесткам.
Я спрашиваю женщин, опустошающих огромные корзины, можно ли мне упасть в лепестки? Они ничего не разумеют и сторонятся меня. Лица их суровы и непроницаемы. Кудрявый болгарин небольшого роста в чёрном грубой вязки свитере разрешает. Я быстро сбрасываю туфли и, раскинув руки, падаю в розовый ворох. Сборщицы лепестков качают головами и молча уходят. «Больше в моей жизни не будет такого», — говорю я начальнику в свитере, одаривая его традиционным подарком — макетиком советского спутника. Болгарин улыбается, и я крепко жму ему руку. И ведь точно, больше никогда не лежал я на горе из розовых пахучих лепестков.
Совсем скоро эти диковинные лепестки, этот духмяный розовый пух, бросят в чан, потом поддадут пару, и из агрегата, напоминающего огромный самогонный аппарат, закапает, потечёт розовое масло — прозрачная кровь розы, красивейшего цветка во вселенной. Запечатают розовое масло, а точнее, масло розы, во флаконы, в крохотные пробирки и будут внушать всему миру, что розовое масло дороже золота. И впрямь, почему нет? Болгария твёрдо держит первое место в мире по производству розового масла, так необходимого для парфюмерной промышленности.
Черноволосый начальник фабрички сказал мне, что для получения одного грамма масла требуется две тысячи роз! Причём не всяких там декоративных красавиц, а специальных масличных сортов.
— Ну а для одного литра? — спросил я.
— Два миллиона роз! — выпалил кудрявый болгарин.
— Сколько же это букетов могло бы быть, — вздохнул я печально. — Сколько девушек можно было бы сделать счастливыми. Сколько русских могил можно было бы украсить розами.
— Розовое масло — валюта. А валюта очень нужна нам, болгарам, для развития и процветания нашей прекрасной Болгарии.
…Через неделю здесь будет праздник Роз. Вот бы увидеть! А вижу иное: перевал Шипка, скачущий на белом коне генерал Гурко. Перед ним — строй. Радостные лица солдат. Победа! И ещё я вижу одну картину Верещагина — «После атаки». Там со страшной реальностью нарисован перевязочный пункт под Плевной.
Плевна, Шипка, Шейново, Рущук… «А по бокам-то всё косточки русские…»
На окраине села Шипка, на взгорье, стоит диковинной красоты церковь, русская православная церковь с золотыми маковками куполов, бьющими в глаза ярким светом. На подворье нас встречает священник в чёрной рясе. Высокий, плотный. Сильное рукопожатие. В моей записной книжке отмечено: «Исполнен красоты и достоинства».
— Протоиерей Иосиф, — лёгкий поклон в нашу сторону. — В миру Иосиф Николаевич Гордеев. Возможно, вы удивляетесь, почему я так хорошо говорю по-русски? Не смею иначе — я русский человек, миссионер Русской православной церкви. В этом храме изначально служили русские священники. До меня был отец Сергей Чернов. Он пятьдесят три года служил здесь, в соборе Рождества. В 1961 году его прибрал Бог, и Патриарх всея Руси Алексий вызвал меня из родного Краснодара и благословил на служение в Болгарии. Послал, чтобы я каждый день служил литургию по убиенным в 1877—1878 годах русским солдатам, провозглашая:
