Десять лет назад (когда Оська был грудным младенцем) на балках настелили крепкую квадратную площадку. Широкую, метров двенадцать. На площадке срубили бревенчатую церковь. Получилась она маленькая, но все же не часовня, а настоящая церковь. Так говорили взрослые. А Оська, по правде говоря, не знал, чем церковь отличается от часовни, кроме размера…
Любители романтики разнесли слух, что на бревна для церкви пошли мачты от старых парусников, собранные там и сям по всему побережью. Но это, конечно, легенда. Если там и были мачты, то чуть-чуть. А в основном пущен был в дело груз лесовоза “Кавказ”, разбитого штормом на отмели у Лазаревского мыса.
Церковь получилась непривычного для здешних мест вида. Будто перенесли ее сюда из края северных озер. С острой шатровой колоколенкой, с маковками, покрытыми деревянной чешуей. А колокола, конечно, — все корабельные, с названиями фрегатов и броненосцев, когда-то ходивших по водам Южноморья…
К наружным углам площадки протянули две якорные цепи. Может, могучие балки и без того удержали бы маленькую церковь (по крайней мере, снизу она казалась легонькой, как елочная игрушка). Но строители сочли, что запасные крепления не помешают. К тому же, цепи придали сооружению особую красоту. Подчеркивали, что церковь — морская.
Так и стали ее называть — “Никола-на-Цепях”.
Когда солнце светило с запада, золоченый крест был виден все судам, входившим в бухту по линии Чернореченского створа. Крест горел правее створных маяков — на фоне желтых от вечерних лучей обрывов…
В первые годы от туристов не было отбоя. Приходилось даже устанавливать очередь, чтобы слишком много народу не скапливалось на площадке. Цепи цепями, а все-таки… По праздникам ветераны флота собирались там на молебен.
Но ветеранов становилось все меньше. Туристы со временем стали менее любопытными. Поглазеют издалека. и ладно, а пилить почти в конец бухты на автобусе, да потом забираться на полсотни метров по крутым ступеням… И регулярных служб у Николы-на-Цепях не было. Говорят, раз в неделю приходил туда священник, но и то не всегда.
А тут еще вмешалась политика: владыки двух православных ведомств — Северного и Южного — заспорили, кому принадлежит церквушка на Саламитских скалах! Спорили, спорили, да разом и отступились. Оказалось: никому не нужна. Хлопот с ней больше, чем пользы… Вот и стоял Никола-на-Цепях над бухтой, полузабытый прихожанами и церковным начальством. Почти всегда безлюдный. Лишь по святым праздникам на шатровой башенке бодро звякали корабельные колокола — сторож-звонарь не забывал обычая.
В те же праздники несколько эсминцев Чернореченской минной базы скрещивали на церквушке лучи прожекторов. И она как бы оживала: вспыхивала золотом крестов, играла алюминиевым блеском деревянных лепестков на маковках и кровле, светилась потускневшей, но еще заметной желтизной бревен. Повисала в темной высоте, как бы явившись из забытой сказки…
Спуститься по одной из цепей на площадку считалось у пацанов Города большой доблестью. Решались немногие. Даже среди самых крутых “малосольных” находились лишь единицы. Остальные говорили, оттопырив губу: “Псих я, что ли, зря башку-то ломать…” Однако “психов” уважали. Если у тех имелись доказательства подвига.
У Оськи свидетелей спуска не было, не похвастаешься. Но он и не хотел. Наоборот. Не хватало еще, чтобы узнали мама и Анка! Он даже Эдика Тюрина не взял с собой. Тот, конечно, был надежный человек, но вдруг испугался бы и начал отговаривать. Так же, как сейчас Оська — Норика…
— Давай оставим это дело. Я тебе сдуру посоветовал. Хлопнешься — одна пыль останется…
Они, ухватившись за якорные звенья, оба смотрели вниз.
Далеко под обрывом бежал среди акаций и желтых глыб зеленый поезд. Белел домик — станция “Черная речка”. Суетились у пирса пассажирские катера. Дальше на зеленой воде щетинились крутыми форштевнями сизые эсминцы под флагами Южной республики. А ближе к середине воды стоял на якорях серый крейсер под флагом Федерации. По палубе сновала вахта в оранжевых жилетах — крошечные, как божьи коровки, человечки… За бухтой — многоэтажки Правобережного района, зелень старинного кладбища, а дальше — плоские светло-синие хребты.
Площадка внизу казалась не больше газеты, а церковь на ней — как макет со школьной выставки…
Весь громадный простор дышал запахами моря, солярки с ближних кораблей и нагретого зноем известняка.
Впрочем, сейчас уже зноя не было. А запах соленой воды был сильнее других. Его приносил с открытого моря все тот же неуютный, шипящий в траве-мартынке ветер. Море распахивалось за выходом из бухты. Оно было золотисто-палевым от невысокого солнца. Уже вечерело.
— Норик, поглядели и давай домой…
— Почему?
— Ну… ты не обижайся, но ты же боишься.
Первый испуг у Норика прошел, и все же он не стал отпираться.
— Да… А если не боишься, какая заслуга?
— А если боишься, можно сорваться.
— Ты разве не боялся?
— Боялся… но, по-моему, не как ты…
Тонкие оттопыренные уши Норика стали темно-розовыми. Оська уже заметил: эти уши чуть чего наливаются краснотой.
— Откуда ты знаешь,
