Вошла Адротагия вместе с Сияющей Малатой, пыленосцем; их дружба крепла по мере того, как Адротагия старалась наладить эмоциональную связь с этим младшим членом Диаграммы, внезапно вознесенным на ее высший уровень. Этот взлет был предсказан самой Диаграммой. А значит, пыленосцы и правда станут орденом Сияющих, наиболее склонным к сотрудничеству, что вызывало у Таравангиана гордость – ведь обнаружить такую Сияющую, сумевшую связать себя со спреном, было во всех смыслах неожиданным достижением.
– Он умный, – доложил Дукар Мраллу. Телохранитель выносил окончательный ежедневный вердикт по поводу способностей Таравангиана – приводящая в ярость проверка, необходимая для того, чтобы его глупая ипостась ничего не испортила, однако она вызывала лишь слабое раздражение, когда король был таким, как сегодня.
Энергичным.
Бодрым.
Блистательным!
– Он почти достиг опасной границы, – сообщил Дукар.
– Вижу, – сказал Адротагия. – Варго, ты…
– Я чувствую себя отлично. Мы можем с этим покончить? Я в состоянии взаимодействовать и принимать политические решения, и никакие ограничители мне не нужны.
Дукар неохотно кивнул. Мралл выразил одобрение. Ну наконец-то!
– Принесите мне копию Диаграммы, – распорядился Таравангиан, пройдя мимо Адротагии. – И хочу музыку – что-то расслабляющее, но не слишком медленное. Уберите из комнат неважных людей, очистите спальню от мебели и не вздумайте мне мешать.
Чтобы все сделать, им понадобилось досадно много времени, почти полчаса, которые он провел на балконе, созерцая отведенное под сад пространство снаружи и спрашивая себя, насколько оно большое. Ему надо было все измерить…
– Ваше величество, комната готова, – известил Мралл.
– Спасибо, ускритичный мой, за дозволение пройти в собственную спальню. Соли нахлебался?
– Э-э… что?
Таравангиан прошел в спальню через комнатку, примыкающую к балкону, и там глубоко вздохнул от удовольствия, найдя ее совершенно пустой – никакой мебели, только четыре голые каменные стены, без окна, хотя на задней стене имелся странный прямоугольный выступ, что-то вроде ступеньки. Мабен как раз вытирала с него пыль.
Таравангиан схватил горничную за руку и выволок наружу. Там стояла Адротагия, она как раз принесла ему толстую книгу в переплете из свиной кожи. Копия Диаграммы. Отлично.
– Измерьте отведенное под сад пространство на каменном поле под нашим балконом и сообщите мне результат.
Он унес Диаграмму в комнату, а потом заперся в блаженном одиночестве, поместил по бриллиантовой сфере в каждом углу – их свет должен был сопровождать его собственную искру, которая по-настоящему светила там, куда другие не отваживались забредать, – и, когда закончил с этим, в соседней комнате, по его велению, маленький детский хор затянул воринские гимны.
Таравангиан вдохнул и выдохнул, окутанный светом, воодушевленный песней, его руки были опущены вдоль тела; он был способен на что угодно, поглощен удовлетворением от работы собственного разума, который был чист и свободен, как ему казалось, впервые за целую вечность.
Таравангиан открыл Диаграмму. В ней он наконец-то столкнулся с тем, что его превосходило, – с другой версией самого себя.
Диаграмму – так назывались эта книга и организация, которая ее изучала, – изначально написали не на бумаге, ибо в тот день расцвета своих грандиозных способностей Таравангиан захватил все поверхности, чтобы запечатлеть свой гений, – от мебели до стен – и в процессе изобретал новые языки, чтобы лучше выразить идеи, которые надо было записать, – существующая цивилизация несовершенна и не могла предоставить ему достойные инструменты для выражения его мыслей. Даже с сегодняшним интеллектом сам вид этих записей принуждал к смирению; он листал страницы, исписанные плотными рядами каракулей, скопированных со всеми пятнами, царапинами и прочим с изначальной Диаграммной комнаты, сотворенной на протяжении того, что казалось другой жизнью, такой же чужеродной для него сейчас, как и слюнявый идиот, которым он время от времени становился.
И даже более чужеродной. Ведь глупость понимали все.
Он преклонил колени на каменном полу, игнорируя телесные боли, и с почтением продолжил листать страницы книги. А потом вытащил из-за пояса нож и принялся ее резать.
Диаграмму написали не на бумаге, и взаимодействие с ее копией, сшитой в виде книги, наверняка исказило первоначальные смыслы, поэтому для того, чтобы обрести истинную перспективу – он теперь решил так, – нужна гибкость. Необходимо все разобрать на фрагменты, а затем расположить их в новом порядке, ибо мышление короля в тот день не было закосневшим и сегодня не следовало воспринимать его таковым.
Таравангиан не был таким блистательным, как в тот день, но это ему и не требовалось. В тот день он был богом. Сегодня станет божьим пророком.
