Я провожу пальцами по гладкой, шелковистой поверхности стола. Я как будто чувствую, как час за часом отец строгал и шкурил грубую древесину, день за днем наносил слои воска на грецкий орех, добиваясь безупречного блеска. Стол выглядит девственно-чистым, как в тот день, когда папа закончил работу – да и немудрено, потому что Джейсон использовал его лишь как подставку для портфеля с учебниками. Они с Лорой похожи в том, что оба предпочитали по возможности делать домашние задания на крыльце.
Мне, в отличие от брата и сестры, нужно тихое, без всяких отвлекающих факторов одиночество в четырех стенах, только так я могу сосредоточиться. Из окна своей комнаты я обычно смотрела, как они раскачиваются на садовых качелях – длинные ноги Джейсона упирались в перила крыльца, Лора подбирала ноги под себя, а их одинаковые медово-каштановые головы склонялись над книгами или ноутбуками. Они не разговаривали, просто наслаждались молчанием вдвоем, пока Джейсон с усмешкой не захлопывал учебник, негласно объявляя, что с уроками закончил. Он всегда был самым умным из нас и легко справлялся с заданиями, на которые у меня, как я позже выяснила, уходило вдвое больше времени. Лоре учеба давалась труднее, но Джейсон, расправившись со своей домашкой, непременно подсаживался к ней поближе, сгребал листки с заданиями, над которыми она корпела, к себе на колени, чтобы вместе все доделать. После стольких лет опеки со стороны Джейсона, который чего только не придумывал, подтягивая ее в учебе, Лора теперь значительно лучше справляется с домашними заданиями, но, когда я вижу, что ей приходится туго, тоска по Джейсону становится невыносимой.
Пружины кровати слегка поскрипывают, когда я присаживаюсь на край. Я вдыхаю затхлый воздух, стараясь не тосковать по Джейсону, не прислушиваться к острой боли в груди, которая бесконечно пульсирует, напоминая о том, что ничего хорошего не будет, пока его нет с нами. Еще год назад я думала, что потеряла все, но за последние пару дней успела потерять еще двоих близких мне людей. Хита – единственного человека, который только-только дал мне надежду на настоящее; и Мэгги, которая с самого нашего знакомства неустанно дарила мне надежду на будущее.
Я пытаюсь подавить рыдания, рвущиеся наружу, но они все равно долетают до моих ушей, как и шаги в коридоре. Лора появляется на пороге комнаты Джейсона. Мой всхлип застревает в горле, прежде чем успевает овладеть мною, как обещает. Если я чему и научилась в отношениях с сестрой после ухода Джейсона, так это не плакать перед ней. Она совершенно не выносит чужих слез, срывается даже хуже, чем мама.
Лора цепляется за дверной косяк; пальцы ее босых ног подогнуты так, чтобы ни одной, даже самой крошечной частичкой, не переступить порог комнаты Джейсона. Я не в первый раз задаюсь вопросом, как она может так легко вычеркнуть его из своей жизни, решив, что годы любви ничего не значат. Да, я знаю, всем больно оттого, что Джейсона нет с нами, все мы страдаем из-за его чудовищной ошибки, но все равно он остается нашим братом. Мы по-прежнему семья, и мы должны любить друг друга, поддерживать друг друга и не предавать, даже когда обстоятельства подталкивают нас к этому.
– Почему ты никогда не навещаешь его? – спрашиваю я сдавленным от сдерживаемых слез голосом. – Он скучает по тебе. Очень. Ты тоже наверняка скучаешь по нему, Лор, я знаю.
Она ничего не говорит, но быстро моргает.
– Он знает, что его поступок непростителен, вот почему мы должны простить его. Он не… у него не все хорошо.
Лора перестает моргать, и я вижу влажный блеск в ее глазах. Едва громче, чем шепотом, она произносит:
– Мама сказала…
Мне не нужно говорить ей, что мама видит то, что хочет видеть.
Просить Лору о том, чтобы она навестила Джейсона, кажется немыслимым, но, может, она хотя бы зайдет к нему в комнату? Это ведь такая малость.
Я протягиваю к ней руку.
– Посиди со мной?
Взгляд Лоры, только что смягчившийся, становится диким и испуганным; пальцы впиваются в дверной косяк.
Боль в моей груди усиливается.
– Пожалуйста?
Но Лора не откликается. Джейсон любил ее – любит – так сильно, а она даже не переступает порог его комнаты.
– Он бы пришел к тебе, ты же знаешь. Что бы ты ни совершила. Он бы разбил палатку возле твоей камеры, если бы ему позволили, нашел бы способ прорваться к тебе, только бы тебе не было одиноко. Помнишь, как он заполучил для тебя Дакки? Он работал в зоомагазине у мистера Зеллнера, неделями чистил клетки, вставал каждый день в четыре утра, чтобы успеть до школы. Это после того, как нам пришлось вернуть котенка, потому что у тебя была аллергия. А помнишь космическую диораму в третьем классе, которую ты уронила и сломала вечером накануне сдачи? Он не спал всю ночь, переделывая ее вместе с тобой. Он отдал тебе свою рубашку, когда ты упала и порвала штаны в миссионерском походе. Ты хоть помнишь, как он обгорел на солнце? Он потом несколько дней не мог ходить в школу.
