Но никакой политический анализ, никакие лекции по марксизму не в силах освободить меня от чувства стыда за то, что наша четырнадцатилетняя дочь ведет себя как эскортница, что она научилась смягчать голос, класть по временам руку мне на плечо, если ей нужен свежий мерч какой-нибудь модной группы или деньги на суши и новые
Поначалу мы пытались говорить с ней об эмпатии, о том, что значит быть частью семьи, где все обязаны помогать друг другу и заботиться друг о друге. Мы пытались говорить о том, что деньги не возникают из ниоткуда, пытались побудить ее заниматься уборкой, раскладывать постиранную одежду, выносить мусор, подстригать газон, делать хоть что-нибудь, чтобы каким-то образом зарабатывать деньги, которые она желает от нас получить. Иногда ее хватало на неделю или на две. А потом она уставала и вновь принималась нудеть, выдвигать ультиматумы и даже пыталась манипулировать нами.
Пандемия понемногу сошла на нет, потом у нас появилась Бекка, и внезапно стало немного легче. Вернулись игры, вечера за обеденным столом, шарады, настолки. Вилья опять стала садиться дома за фортепиано, на занятия она, понятное дело, давно уже перестала ходить, но теперь она засаживается с нотами, которые откопала в Сети, и поет: простенькие минорные аккорды, слезливые баллады. Голос у нее красивый, немного заунывно-монотонный, и поет она, не попадая в тональность, как будто вообще не слышит инструмента, часами может меланхолично фальшивить.
Лишь изредка один куплет, один припев она вдруг выпевает в правильной тональности, следуя аккордам, это всегда происходит случайно, она, кажется, и не замечает разницы, но если мы с Каролой оказываемся в той же комнате, то застываем и смотрим друг на друга, словно изумляясь тому, что внезапно оказались в моменте идеальной гармонии, уловили проблеск того, какой может стать, какой должна бы быть наша с ней семья.
Мы доругиваемся, потом какое-то время роемся в поисках пластыря, пока не осознаем, что оставили аптечку в машине. Бекка опять проголодалась, так что я достаю термос с горячей водой и банку сухой смеси, взбалтываю все в рожке, кормлю ее, насколько это возможно сделать при наличии маски, пока Карола достает из сумки-органайзера влажные салфетки и ухитряется очистить кожу вокруг раны, образовавшейся у Зака между пальцами. Мы выуживаем носок из упакованных вещей и натягиваем ему на ногу, теперь он может идти, надев шлепанец на здоровую ногу и носок на больную, но он хромает, плачет, ему больно.
Зак опирается на маму, на коляску, на меня, все больше замедляет ход, пробует идти, опираясь на пятку, но асфальт раскалился и жжет сквозь носок. В конце концов он просится ко мне на плечи, и я сажаю его поверх рюкзака, который несу сам, а у Зака на спине все еще висит его рюкзачок со Спайдерменом, я, наверное, уже несколько лет не носил никого из детей на плечах, несколько минут это даже кажется приятным, но потом я начинаю ощущать вес, который давит на ключицы и затылок, а еще чуть погодя его пот начинает под палящим солнцем стекать на меня и смешиваться с моим собственным, плечи ноют, его потный пах прижат к моему затылку, мне больно всякий раз, когда его маленькие потные ручки давят мне на адамово яблоко или тянут меня за волосы, и еще этот его безостановочный вопрос:
Дорожный знак сначала расплывается синим пятнышком, вялым обещанием голосов, немногословных людей в желтых светоотражающих жилетах, первой помощи для раны Зака, туалета и, может статься, чашки кофе, боже мой, очень надеюсь, у них там есть кофе, большие термосы с пневмонасосом, до краев наполненные кофе, а может, и булочки, которые притащили какие-нибудь скауты или члены краеведческого кружка. Пятнышко все ближе, и в какое-то нестерпимое мгновение мне кажется, что на нем цифра 8, пока я не понимаю, что все верно, надпись гласит
