На следующий день бригадир встал, боли прошли, но он еще был слаб. «Вчера я имел удовольствие видеть у себя Князя веселым, здоровым, наконец, таким, каким я его видел в лучшие минуты, чему я был рад и доволен», — написал он Попову и отправился на казачьем дубе в Глубокую пристань, где сразу же попал в атмосферу обострившихся отношений между Нассау, Джонесом и Алексиано. Амбиций каждому из них было не занимать. Теперь спорили и о том, кто сыграл главную роль в сражении, после которого часть турецкого флота оказалась блокированной под Очаковом, а сам Гассан-паша бросил якорь за островом Березань.
В Кинбурне бригадир навестил брата. Он лежал среди других раненых офицеров в доме, похожем на сарай. Но здесь было прохладно по сравнению с уличным зноем.
— Дева Мария, от тебя осталась тень, Иосиф, — сказал Эммануил, садясь в постели. Правая рука, замотанная белым холстом, висела на ремне, перекинутом через шею.
— Речь не обо мне, — сказал бригадир. — Как ты?
— Из меня вылилось полведра крови. Но теперь даже не сочится. И мухи не так донимают, как раньше. Значит, рана очистилась.
— Поезжай в Херсон. Мой дом и доктор в твоем распоряжении. Я предупредил.
— Хорошо. Ты говорил с князем?
— Да. И передал твое письмо. Он отнесся к нему благосклонно. Теперь все зависит от тебя. Ты встаешь?
— По необходимости. Учусь писать левой рукой.
— Сможешь сегодня вечером поехать со мной в Глубокую?
— Лучше через пару дней. Когда встаю, все перед глазами идет кругом.
Бригадир повидался с Суворовым, который гневался на инженер-полковника Корсакова за то, что тот поспешил выдать его план штурма Очакова Потемкину. Рибас узнал, что кошевой атаман Сидор Белый не дождался производства в полковники — скончался от ран и похоронен со всеми почестями.
По истечении трех дней бригадир отправил брата в Херсон, и нахлынуло множество мелких, но неотложных дел. Курьеры привезли новую неутешительную весть о Севастопольской эскадре. Войнович из-за жестокой непогоды был вынужден вернуться в Севастополь.
— Похоже, что они могут вызывать шторм тогда, когда захотят, — сказал на это Нассау.
К первому июля армия Потемкина охватила Очаков полукольцом. Правый фланг упирался в море, левый — в берег лимана. Потемкин стал здесь лагерем, занял высоты, разместил дивизию в балках. Первая рекогносцировка показала, что флот под стенами крепости вооружен пушками крупного калибра. Нассау, Джонес и Рибас были призваны на совет.
— Я организую ложную атаку с северо-запада у моря, — предложил Потемкин. — Там уже насыпают сильную батарею. Как только я начну, вы, господа моряки, выбьете флот неприятеля из-под стен.
В этом бою русские истребили девять турецких судов, пять взяли в плен. Флота под Очаковым у Порты больше не было. Рибаса поразила внезапная смерть грека Понайота Алексиано. Он только что получил чин контр-адмирала, на флоте его любили, и вдруг — полный энергии и сил умер не в бою, а в своей каюте. «Поистине, судьба не разбирает, а бьет в лет самых лучших», — думал бригадир о смерти Алексиано.
Суворов с гренадерами переправился из Кинбурна через лиман и занял позиции на левом фланге. Здесь и высадился из лодки Рибас, чтобы направиться в ставку и просить Потемкина о переводе в войска, осаждавшие крепость.
Суворов встретил бригадира сетованиями:
— Хотят крепость взять правильной осадой. А в чем правильность? Ждать да людей терять? Истинная правильность всегда в неправильности. — Четырехугольник крепости хорошо просматривался с высоты, генерал-аншеф указывал на укрепленные ворота и называл их: — Гассан-пашинские, стамбульские, бендерские, кривые и водяные. За водяными воротами ров до лимана не доходит. Тут слабое место. Тут и брешь — батарею ставить! Я князю говорил. Да слух княжеский плох стал.
Ставку князя бригадир услыхал издалека: изящный котильон доносился до биваков. Спустя несколько минут перед глазами Рибаса предстал сказочный городок из веселых малиновых, голубых, желтых шатров и палаток. Справа стояла наблюдательная деревянная вышка, на которой к своему удивлению, бригадир увидел капельмейстера Сарти: под вышкой на скошенном островке среди лебеды и репейника играл оркестр. Рибас, запрокинув голову, крикнул Сарти:
— Вы руководите оркестром на очень высоком уровне!
Сарти захохотал, спустился на землю. Рибас сказал весело:
— Но, дорогой Сарти, по-моему, вы, как Цезарь, делаете сразу несколько дел. И руководите оркестром, и наблюдаете за неприятелем, и даже служите ему отличной мишенью.
Сарти вмиг посерьезнел, поджал губы, сказал:
— Кроме указанных занятий, я сочиняю тут музыку.
— Я бы удивился, если бы это было не так! — воскликнул бригадир. — Минареты Очакова вдохновляют не только Марса в латах, но и Клио с флейтой.
— О, это будет Очаковская симфония! — провозгласил Сарти.
— Уверен, — продолжал подтрунивать Рибас. — Как только вы ее исполните, турки разбегутся из Очакова куда глаза глядят.
