— Я уж месяц, как из Новоселицы. Жду наше отважное воинство здесь. Объявлена неделя балов.
— Первый котильон за мной, — сказал бригадир. — А что в Новоселице?
Катрин с необъяснимым испугом смотрела на него, потом отвернулась и сказала:
— Для вас новости нехороши… Вам писали…
— Ничего не получал. Говорите.
Женщина помедлила и сказала:
— Она умерла. — После долгого тягостного молчания продолжала: — Эпидемия чумы докатилась с Юга и до наших краев.
— А Миша? — дрогнувшим голосом спросил Рибас.
— Жив. Если позволите, я возьму его к себе, — сказала Катрин и поднялась. — Я зайду к вам завтра.
На следующий день бригадира увозили в Киев, чтобы показать тамошним докторам. Он передал большую часть наличных денег Катрин и просил заботиться о Мише. Она обещала.
Покорителей Очакова в городах и весях встречали торжественные колокола, пушки, толпы. Но нигде подолгу не задерживаясь, санный поезд князя въехал в Царское село в начале февраля. Его встретила гвардия у сияющих в сумерках Мраморных ворот, иллюминированных веселыми фонарями, украшенных лаврами, испещренными стихами. Путь от Царского до Петербурга освещался факелами и кострами. Потемкин въехал в Зимний, занял свои прежние покои, а кибитка бригадира проследовала по Дворцовой набережной к дому Бецкого.
Пока Рибас отдавал распоряжения о поклаже, пока раздевался, из своих покоев по коридорам через флигель пришла Настя и, заметив трость в руке мужа, спросила:
— Ты до сих пор нездоров?
Секретарь Марк Антонович явился тут же. После женитьбы на дочери Демидова Настасье Прокофьевне он выглядел щеголем, блеснул фразой на итальянском:
— Мы вас тотчас поставим на колени!
Смеющимся Рибасу и Насте пояснил по-русски:
— Вылечим наливками Прокопия Акинфовича.
Бригадир знал о смерти Демидова три года назад, недоумевал, но секретарь вновь пояснил:
— Благодетель умер, но наливочка его живет. Дюжину бутылок припас.
— Боюсь, что после дюжины я не только не встану, но потребуются значительные усилия, чтобы не упасть, — сказал бригадир.
Чопорная англичанка привела дочерей. Двенадцатилетняя Софья в скромном платье смольнянки второго возраста была похожа на мать лицом, но отнюдь не живостью характера, а девятилетняя Катенька, унаследовавшая черты бригадира, напротив, щебетала безумолку, тут же стала раздевать привезенных отцом ярмарочных кукол в нарядах турчанки и эфиопки, топала ножками, требуя восточных сладостей и учила страшую сестру, как отца надо называть по-английски. Когда дочерей увели, Настя сказала:
— Я хочу Соню взять на время из Смольного. Ей двенадцать. Это страшный возраст.
— Но ты и раньше мне писала о ее возрасте тоже самое, — удивился Рибас.
— До ее замужества этот эпитет не изменится, — отрезала жена и объявила, как будто муж только что вернулся с прогулки по набережной: — Завтра мы идем в оперу. В Эрмитаж.
— Не знаю, смогу ли я.
— Мы приглашены. Опера — сочинение ее величества.
— Она теперь сочиняет и музыку?
— Увы. Но медведь, наступивший императрице на ухо, сделал ее весьма чувствительной к слову. Она написала стихи. А музыку — Мартини.
— Мартини?
— Ему покровительствует Храповицкий.
Такое приглашение, когда автор оперы — протеже секретаря Екатерины, а стихи писала она сама — подобно приказу. Настя обрадовалась подаркам, особенно нефритовым ожерелью и браслетам, но наблюдая за походкой мужа, воскликнула:
— Как ты неуклюже ходишь!
— Тебя это не должно смущать, — ответил бригадир. — Некоторые перемены после долгого отсутствия извинительны. Моя походка теперь может иллюстрировать легенду.
— Легенду?
— Да. О командоре. Меня, правда, еще не убили, но тяжелой поступью я уже обладаю.
— Ты сможешь подняться к Ивану Ивановичу?
— Сегодня остерегусь.
— Но и он не спускается вниз.
— Придется нам пока обмениваться записками.
— Он так хотел тебя видеть.
— Мы позовем художника из Академии. Он нарисует мой портрет. А ты и Марк Антонович дополните его словесными описаниями.
Позже Рибас говорил с тестем коротко и при странных обстоятельствах. Бецкий, поддерживаемый с обеих сторон слугами, стоял наверху у края лестницы, а бригадир приковылял к началу лестницы в вестибюле.
— Вас обязательно должен осмотреть Роджерсон, — говорил сверху Бецкий.
— Вы все еще лечитесь у него? — спрашивал снизу Рибас. — Боюсь, если я обращусь к нему, мы никогда не пожмем друг другу руки. Все, что мне нужно, это — покой, хорошая пища и свежие фрукты.
— Я вам тотчас пришлю персики и зеленые огурцы. Заказывайте все, что есть в оранжерее. Настя вам скажет. Как жаль, как жаль.
На следующий день Рибас почувствовал себя лучше и поднялся к тестю в кабинет. Говорили о смерти графа Миниха, последовавшей в прошлом году.
— С кончиной наших друзей умираем и мы сами, — изрек Бецкий. Потом принялся промывать косточки графа Ангальта, которого императрица назначила в кадетский корпус:
