«6 сентября. Я с главным корпусом второй части прибыл на песчаный брод к Тилигулу в 4 марша. Дал войску отдых, снесся с передовым корпусом, который пере правился через устье Тилигула, кроме осадных орудии которые у устья и завтра рано через Тилигул переправятся… Тульский пехотный полк 4 числа со мною соединился. Впрочем, флот неприятельский стоит на том же месте под крепостью и на сухом пути все благополучно.
7 сентября. Господин генерал-майор и кавалер де Рибас из числа доставленных к нему от полковника войска Донского Машлыкина шестнадцати человек рыболовов, перебежавших к нам добровольно от Аккермана, выбрав лучших атамана Максима Юрченко и липовинца Поликарпа Иванова, препроводил их сей день ко мне…
10 сентября. Теперь осталось мне переходить последний Куяльник… и оттуда еще сорок пять верст до Гаджибея».
8 количестве верст генерал-поручик ошибался — карты у него оставались неверны. Потемкин в Кишиневе читал его донесения и отправлял императрице подробные рапорты, сопровождаемые Валерианой Зубовым — братом блистающего в Петербурге фаворита Александра Зубова. Екатерина писала в ответ: «Помози, Боже! Жду теперь от флота и от корпуса, к Хаджи-бею посланного, вестей».
Военный совет имел быть в балке меж двух холмов верстах в восьми от крепости. Тут стояла неказистая хата поселянина-степняка. Генерал Илья Безбородко сидел на лавке, привалившись к стене, а трубку покуривал изящно, словно в петербургском салоне, а не в хате, пропахшей навозом. Бригадир Шереметьев со скучающим видом поглядывал в оконце и каждый раз спохватывался: сквозь бычий пузырь ничего не было видно. Генерал Мекноб перечитывал письмо из Петербурга, в котором сообщалось об успехах русского флота в войне со шведами и о недовольстве двора Мусиным-Пушкиным, войска которого топчутся на месте, ведут «ленивую» баталию.
Полковник Троицкого пехотного Хвостов и Рибас вошли последними, и генерал-поручик Гудович не стал дожидаться, пока они усядутся, покашливая, объявил:
— Завтра, господа, Святой праздник — день Воздвижения Креста Господня, и следовало бы наши дела расположить так, чтобы Гаджибей взять.
Все давно было говорено-переговорено еще под Очаковом: полки Гудовича выступят за час до рассвета, достигнут передовой корпуса Рибаса и окружат крепость. Но Гудович, как вчерашний Тамбовский генерал-губернатор, обстоятельно предложил:
— Взглянем-ка, господа, еще раз на схему крепостного замка.
Стряхнув с мундира просыпавшийся табак, Илья Безбородко со знанием дела принялся толковать о каменном пятиугольнике крепости.
— Главное, господа, я не вижу в нем изъянов. Окружен рвом, который недавно углубили на два человеческих роста. В вершине пятиугольника — бастионная башня. Рядом с ней внутри крепости пороховой погреб. О нем следует помнить. На противоположных от бастиона углах — две круглые башни, а меж ними ворота. Считаю, что при высоте стен в четыре человеческих роста, следует, как и решили, обкладывать замок со всех сторон. Лестниц хватит. Я проверял.
— Надо учесть и длину стен, — сказал Мекноб.
— От четырехугольной бастионной башни до круглых башен — шестнадцать сажен, — ответил Безбородко.
— Да! — подхватил бригадир Шереметьев. — И между круглыми — одиннадцать сажен. Я подсчитал: чтобы первый приступ был удачен, надобно две тысячи человек. Только лестницы подавай!
— Если гарнизон позволит, — сказал, раскуривая трубку Безбородко. — И флот турецкий с пушками под самым замком. А там ведь пятьдесят кораблей!
Османских судов больших и малых стояло под Хаджибеем по вчерашним сведениям тридцать семь. Но на преувеличение генерал-майора никто не обратил внимания. Флот — сила, на него гренадеров на приступ не пошлешь. Да и с Ильей Андреевичем приходилось считаться и Гудовичу: как никак — младший брат Александра Безбородко — первого докладчика императрицы.
