— На фабриках мануфактур-коллегии никак не могут получать ткани розного красного цвета, — объяснил Базиль причины. — Виноват я. Делаю это с умыслом, ибо не чту любимый цвет Анны Лопухиной — принцессы императора. — Он вдруг сочувственно посмотрел на Рибаса. — Если и вас сия чаша не минует — не жалуйтесь, ибо ничего, кроме унижений.
Смириться с отъездом друга адмирал не мог.
— Повремените, Базиль. Все еще устроится.
— Нет. Еду в Тавриду. У меня в Евпаторийском уезде есть имение в Тавельской долине. Займусь хозяйством.
Они обнялись. Условились писать. Но адмирал уверил Базиля, что их пятнадцатилетней дружбе не может настать конец.
Осень 1799 года ознаменовалась отставками, которые вызывали недоумение. Александр Ланжерон, командовавший в Курляндии двадцатипятитысячным корпусом, был отправлен инспектором в Брест. Андрей Разумовский, вызванный из Вены, оказался сосланным в Батурин. Иван Гудович, Долгоруков, Мордвинов — под разными предлогами изгнаны со службы. Если бы канцлер Безбородко скоропостижно не умер, его постигла бы участь многих: отставка по ничтожному поводу.
Дом адмирала неожиданно посетили два визитера. Первый — герцог Серракаприола, посланник Неаполя. Но второй… Рибас с удивлением узнал в нем маркиза Галло! Он по-прежнему был театрален и патетичен:
— Я все лето вел переговоры с императором Павлом от имени неаполитанского короля Фердинанда и во многом преуспел, — заявил он безапелляционно. — Я даже составил для Павла I письменный доклад! — воскликнул он тоном человека, достигшего земных пределов. — По поручению Фердинанда я предложил созвать в Петербурге конгресс для устройства итальянских дел. А в результате… — маркиз всплеснул белыми ручками. — В результате неведомой мне интриги король Фердинанд дезавуировал меня, а император Павел высылает за пределы империи! Моя миссия провалена!
«Как и первая, давняя», — подумал адмирал. Но слишком значимы были взаимоотношения Неаполя и России для Рибаса, чтобы сетовать на недалекого маркиза. В сентябре в Гатчине был отслужен молебен «о восстановлении короля неаполитанского». Уж четверть века Рибас, как мог, способствовал сближению двух государств. Поэтому он посоветовал Галло повременить с отъездом день-другой и отправился к Никите Панину, который вернулся из Берлина и был возведен Павлом в вице-президенты коллегии иностранных дел.
— Увы, — сказал Никита Петрович. — Высылка Галло из России и для меня факт прискорбный. Из меня, Министра, теперь сделали полицейского, чтобы выпроводить Галло. Он старательно усердствовал в возобновлении русско-неаполитанских отношений. И за это попал в немилость своего короля, который, заметьте, стоит за союз с Россией! Без гнусной интриги тут не обошлось.
— У вас нет возможности открыто обо всем переговорить с императором?
— Мое теперешнее положение при дворе не дает мне такой возможности.
— Вы второй человек в Российской внешней политике!
— Вот именно. Ростопчин — первый. Мы с ним на ножах. Но Павел превозносит мнимые достоинства Ростопчина.
— Но если для Галло откроется какая-либо возможность продолжить переговоры, вы не оставите меня своими советами? — спросил адмирал.
— Разумеется. Всегда буду рад видеть вас.
Но адмирал не успел ничего сделать. Галло уехал в Вену. Выяснилось лишь, что Ростопчин и считал маркиза ставленником Вены. Это было настолько глупо, ибо неаполитанский король через Галло и хотел ограничить венские аппетиты. Все, в том числе и адмирал, отзывались о Ростопчине, как о человеке с больным воображением. Ростопчин в долгу не оставался.
И неожиданно Григорий Кушелев из Гатчины прислал адмиралу небольшой конверт под красной печатью (корона и буква «П»), а в конверте оказался Мальтийский крест и уведомление о пожаловании «командорственного креста при сем вашему Высокопревосходительству препровождаю, которой и извольте возложить на себя». По уставу ордена сам бог велел наградить Рибаса за двадцать лет службы Большим мальтийским крестом. Но Павел, читай, Ростопчин, рассудил иначе.
— Ты — неаполитанец, — сказала Настя. — А для Ростопчина это то же, что не человек.
Из Одессы приехал Феликс, и братья уединились в кабинете, заказав повару изысканный итальянский ужин. Феликс сразу же успокоил адмирала: от брата Андре через проливы в. Одессу пришло письмо. Он находился на Сицилии, а когда королевская власть в Неаполе была восстановлена, он с кораблями Ушакова прибыл в Неаполь.
— А что в Одессе? — спросил адмирал.
— Как говорят в Одессе, — ответил Феликс, — «было бы плохо, если бы не было хуже». Одно дело — ссоры российских и иностранных купцов. Они помирятся. Но совсем другое — отсутствие средств. Стены церкви Екатерины уж год стоят без крыши. Греческая церковь брошена, прихожане молятся в землянках.
— А что же их предводитель? Афанасий Кес?
— Умер.
— Как? — пораженный адмирал вскинул голову: не верилось, что здоровяк Афанасий, крещеный турок, человек, страдающий избытком предпринимательских фантазий, отдал богу душу.
