Де Рибас полностью

Рибас недоумевал, просил объяснений, Петруччо отмахивался, косился на Витторио, к которому Рибас обращался с теми же вопросами, а Сулин смеялся и говорил, что тайны двора знает только Кирьяков, потому что он начинал карьеру в конной гвардии. Джузеппе не переставал удивляться: чем ближе они были к границам России, тем больше в его спутниках проявлялись замкнутость, настороженность, молчаливость и даже недоверие друг к другу. В конце концов Рибас не выдержал и воскликнул:

— Господа! Я не хочу продолжать дальнейший путь в вашем обществе!

Господа переглянулись, на очередном биваке отошли вместе в сторонку, о чем-то говорили и только после этого начали объяснять кое-что неофиту-волонтеру, до предварительно Кирьяков сказал:

— Смотри, Джузеппе, в случае чего нам головы не сносить. Но мы тебе доверяем, ибо в деле вместе были.

Княжеское достоинство — это и почести, и тысячи душ крепостных, имения, дворцы, одним словом — все знаки монаршей милости к своему фавориту. Да только к княжескому званию Григорий Орлов был представлен еще в 1763 году. А императрица не разрешала принять другу сердца сие достоинство целых девять лет.

— А недавно: на тебе — хочешь в князи — будь князем! — говорил Кирьяков, а Витторио перебивал:

— Да нет, сначала надо о том, что Григорий был на переговорах с турками полномочным послом в Фокшанах! Вместе с освобожденным из замка в Константинополе послом Обрезковым.

— Про этого-то зачем? — морщился Петруччо.

— Так ведь Григорий не дал ему привести переговоры к успеху.

Постепенно выяснилось, что Григорий Орлов в Фокшанах жил поистине царским двором, устраивал неслыханные балы, воспоминания о которых не изгладятся и в третьем колене. Однако тут дошел до фаворита слух, что в петербургскую спальню ходит уж кто-то другой. Бросив переговоры с турками, он кинулся в Петербург, но в Москве его задержали курьеры и передали тайный приказ Екатерины: в столице отныне не показываться, а жить в Гатчине на «скромную» пенсию в сто пятьдесят тысяч в год.

— И княжеское достоинство разрешила принять — лишь бы он ей не досаждал, — сказал Кирьяков.

— Почему же вы раньше мне ничего об этом не рассказывали? — вопрошал волонтер.

— Да незачем было, — отвечал Кирьяков. — А раз ты в самую петербургскую гущу хочешь лезть, сочли своим долгом тебя поучить: как в ней не увязнуть.

Рибас узнал, что фаворит лишен права входить в покои императрицы запросто, как раньше, в любое время, если вдруг ненароком Екатерина пригласит его погостить в Петербург.

— Так что с рекомендацией к Орлову лучше повременить, лучше осмотреться, понять, что к чему, не будить лиха. Иначе многое можно самому себе напортачить. — Советовал Кирьяков.

«Как же быть с тайным письмом одного брата к другому?» — думал Рибас, а вслух спросил:

— Значит можно считать, что рекомендательных писем в Петербург у меня нет?

Ответ на этот вопрос Джузеппе получил, когда кибитка едва тащилась по ревельским мокрым снегам. Витторио неожиданно весело спросил:

— Знаете ли вы, Джузеппе, итальянца из Неаполя Фердинанда Гальяни?

— Только слыхал.

— Это оплошность с вашей стороны и ее следует исправить. Гальяни — был советником коммерческого суда. Ваш отец должен его знать.

— И что же?

— Я думаю… — Витторио тянул с ответом. — Рекомендация в Петербург должна быть у вас именно от Фердинанда Гальяни!

Рибас расхохотался:

— Что же — мне возвращаться? Разыскивать этого судейского и просить рекомендательное письмо?

Паузы в дорожных разговорах особенно длинны: спутникам Рибаса хорошо думалось под перестук копыт лошадей. Наконец ответ:

— Если бы я так думал, не завел бы этого разговора. Но вот в чем тут дело. Гальяни причисляет себя к просветителям, к узкому кружку европейских энциклопедистов. А с кем считается русская императрица, как не с этими умнейшими головами Европы. Заметьте только одну тонкость: ей приходится с ними считаться. Но есть еще одно обстоятельство: как ни хочет Гальяни быть в одном ряду с просветителями, он их критикует. Считает, что общество и его законоучреждения возникли не прямо из общественного договора, но в результате сложнейшего исторического процесса. Вот и рассудим: на руку ли такая критика нашей цезарине? Еще бы не на руку! С этими надоедливыми просветителями можно будет не только считаться, но еще и вылить на их горячие головы холодный ушат руками Гальяни, да еще усмехнуться в их сторону устами Гальяни.

— Допустим, что все это так, — с досадой сказал Джузеппе, — но у меня нет рекомендаций этого просветителя!

— А зря. Он восхищается Екатериной.

— Прекрасно. Я одобряю это восхищение.

— Гальяни переписывается с графом Шуваловым.

— Что же из этого следует?

— Гальяни — аббат, но он реалист. То пишет о финансах. То о торговле зерном. И Екатерина II всецело за реальную политику. Можно сказать: и он и она — трезво, реально мыслящие люди. Почему бы их не свести? И почему бы это не сделать вам?

— Прекрасная мысль. Но… — Джузеппе даже распахнул шубу, взглянул на Кирьякова. Тот дремал, но почувствовав взгляд, открыл глаза, кивнул:

— Витторио знает, что говорит.

— Но я не знаком с Гальяни.