Раскаяние, стыд, угрызения совести, укоры протрезвевшего ума навалились на него утром такой тяжестью, какую нельзя было вынести без бокала тепловатого тошнотворного вина. Он проиграл все деньги, присланные отцом. О каких подарках невесте теперь могла идти речь? Медленная казнь раскаянием продолжалась до вечера. Он дал себе зарок: никогда больше не садиться за ломберный стол. Утром подал прошение о зачислении капитаном в корпус, схватил ящичек, обитый красной кожей, и отправился к будущему тестю.
Бецкому, очевидно, уже донесли о крупном проигрыше Рибаса, но, узнав, что молодой человек принял его предложение о зачислении в кадетский корпус, Иван Иванович позвал Настю, нюхал табак, чихал и благодушно объявил:
— Мы не будем спешить со сговором. Свадьба все равно состоится не раньше мая. Так что…
— Вот мой подарок невесте, — сказал Рибас и открыл ящичек, в котором на красном бархате покоилось два десятка древних гемм — сокровища его матери. Иван Иванович всмотрелся, изумился, взял ящичек и убежал с ним в библиотеку.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Настя.
— Сейчас лучше.
— Завтра нас примет императрица. Прошу вас, наденьте мундир кадетского капитана. Все решится в одну минуту.
— Хорошо.
Из библиотеки с увеличительным стеклом в руке вышел Бецкий.
— Это поистине царский подарок, — сказал знаток. — Он превосходит все, что можно ожидать. Ваши антики бесценны, капитан.
Но все же сомнения относительно женитьбы не оставляли молодого человека: «Конечно же, лучшей супруги, чем Настя, и желать нельзя. А мне всего двадцать три. Я ничего не достиг, не успел, не сделал. Женитьба подводит определенные итоги, а у меня не было даже начала».
На следующий день в двенадцать Бецкий, Настя и Рибас поднялись во второй этаж Зимнего дворца. Зеленый кафтан был непривычен новоиспеченному капитану. На ногах по штибель-манжетам сияло по двадцать вызолоченных пуговиц. Талию стягивал золототканый шарф в два перехвата с пышными кистями. Серебряный нагрудный офицерский знак светился позолоченными насечками.
Императрица сидела в рабочем уголке эрмитажной галереи за шлифовальным станком. Один из дежурных адъютантов нажимал на педаль ногой, перед Екатериной вращался войлочный круг, обмазанный зеленой мастикой. Она брала из корзинки неотшлифованные самоцветы и прижимала их к вращающемуся кругу. На простое холщевое платье императрицы был надет зеленый, как и мундир Рибаса, передник.
Настя и Рибас остановились в пяти шагах от Екатерины, Бецкий вышел вперед.
— Капитан настаивает на том, чтобы все-таки превратить мою любимую бэби в русалку, — сказала с улыбкой императрица.
— Его благословил на этот подвиг Посейдон, — развел руками генерал.
— Ну, что же, если не обошлись без мифологии, брак должен быть удачным. — Она посмотрела на засверкавший в ее руках самоцвет. — Вы, капитан, решили шлифовать свои достоинства на поприще воспитания моих кадет?
— Укажите мне любую службу и я буду счастлив исполнять ее, — отвечал жених.
— Иван Иванович читал мне ваш перевод из книг аббата Гальяни. Что вы скажете о его трудах?
После неожиданного вопроса Рибасу пришлось напрячь память. Наконец, он сказал:
— На мой взгляд, ваше величество, главная мысль аббата состоит в том, что дух человеческий не только испытывается превратностями жизни, но и представляет собой самостоятельную субстанцию, независящую ни от каких жизненных реалий.
— Что вы знаете о Гальяни?
— Только то, что он состоял советником коммерческого суда. Правда, мой отец написал мне об одном анекдоте. Гальяни был во Франции и говорил по-французски, вставляя итальянские слова. Одна дама возмутилась этому и поправила его. Гальяни сказал: «Вся Европа говорит на обнищавшем французском языке. А я подаю ему милостыню».
Екатерина улыбнулась, слегка выпятив губы, и стало заметно, что ее открытое миловидное лицо портит чересчур маленький рот. Рибас продолжил:
— Мне кажется, ваше величество, достойным внимания тезис Гальяни: увидеть в одной судьбе историю человеческого рода.
— Да, — согласилось ее величество. — И за примерами недалеко ходить.
Скорее всего, она имела в виду собственную персону, но другой пример в облике сына незванно явился пред ее очи. За ним следовал встревоженный опекун-воспитатель Салтыков.
— Ах, я просил, как я просил… — задыхаясь от волнения и капризно кривя губы, сказал Павел.
— Что такое, мой друг? — удивилась мать.
— Я просил не отсылать в армию капитана конного полка Лезье.
— Но он непристойно вел себя в последнее время.
— У меня бы он исправился.
— Готовится летняя кампания, мой друг. А офицеров в армии большая нехватка.
— Он отличный наездник. Я наметил его в командиры моей конной роты. Я просил за него.
— Ну, хорошо, — уступила мать. — Я велю вернуть его.
Слепой случай дал Рибасу шанс, и он тотчас решил воспользоваться им:
— Ваше величество, если в армии не хватает офицеров, я готов служить, если это будет угодно вашей милости.
Павел взглянул на Рибаса, кивнул матери и удалился вместе с Салтыковым из галереи. Екатерина посмотрела на Бецкого. Тот молчал.
— А что скажет невеста? — спросила императрица.
