— Ты будешь приходить? — спросила она.
— Непременно. Но скажи, Руджеро по-прежнему занимается тем, чем занимался в Ливорно?
— Наверно, — тихо ответила женщина.
— Он велел тебе привезти меня?
— Но я хотела тебя видеть. Прости за шутку с маскарадом, Джузеппе.
Следующее мартовское событие поразило Рибаса еще больше. Алеша брал уроки фехтования у итальянца Кумачино, прошедшего парижскую школу дуэлей. В три пополудни Рибас со своим воспитанником должен был отправиться на очередной обед у Бецкого, но Алеша задерживался. Господин майор отправился за ним и у дверей фехтовального класса услышал:
— Хорошо парировал тиерс!.. Не спешите. Держите корпус. Хорошо, чистым фланконадом!.. Отдохнем.
Это был голос Кумачино, занимавшегося с Алешей.
— Давно ли вы были у императрицы? — спросил Кумачино.
— Во вторник на прошлой неделе. — Отвечал Алеша.
— Обеспокоено ли чем-нибудь ее величество?
— Да. За шесть лет здесь построено всего семь кораблей.
— Мало, — сказал Кумачино. — А разве в Кронштадте не строят?
— А там всего шесть. Правда, ее величество была довольна, что в Архангельске строят восемнадцать кораблей и целых семьдесят галер.
Рибас замер: Алеша говорил о том, что составляло государственную тайну. Чем объяснить такое любопытство учителя фехтования?
— Но ведь и на Азове строят суда, — продолжал Кумачино.
— Я не знаю, — отвечал Алеша. — Но кажется, там много галиотов и мелких судов.
Рибас вошел в класс. Кумачино поклонился и отпустил ученика. Когда ехали к Бецкому, Рибас спросил:
— Кумачино хороший учитель?
— О, да, — восторженно отвечал воспитанник.
— Ты с ним дружишь?
— Мы разговариваем. Он много рассказывает о Париже.
— Как ты думаешь, какого он мнения обо мне?
— О вас мы не говорили. Кумачино мечтает служить при дворе, и его все там интересует.
«Может быть, разговор о строительстве флота случаен?» — подумал Рибас. С Бецким перед обедом он говорил о возможностях своего перевода в один из Новороссийских полков и поверг генерала в изумление:
— Чем вы недовольны, друг мой? Вас ценят при дворе, я доволен вами. Отчего вам не сидится в Петербурге?
— Как подумаю, что скоро в корпусе экзамены и снова придется заниматься писарским трудом…
— У меня для вас сюрприз, — отвечал Иван Иванович. — В корпусе вакантна должность надзирателя, и вы займете ее. А это чин подполковника.
«Ну что же, — подумал Рибас, — в России в армию увольняются чином выше. Значит, я уволюсь полковником. Это не так плохо».
На Святой неделе на сцене кадетского корпуса начало свои представления итальянское общество актеров. Придворный театр открылся лишь двадцать седьмого апреля, когда великая княгиня София-Доротея-Мария Федоровна разрешилась от бремени вторым сыном — Константином Павловичем. Любимец неаполитанского посланника Сан-Никола Херасков блеснул при дворе комедией «Ненавистник», высмеивавшей русские нравы на французский манер. В комедии герой Змеяд хотел жениться на хорошенькой Прияте, но любящий ее юноша Милад разрушал козни Змеяда под именем Стовида. Герцога Сан-Никола Рибас в театре не увидел — посланник болел.
Дождливое лето показалось Рибасу долгой зимой, но к августу его не только произвели в подполковники, а еще торжественно в парадном зале бывшего Меньшикового дворца в присутствии инспекторов, членов Совета корпуса, кадетов старшего возраста наградили золотым эмалированным восьмиконечным мальтийским крестом Иоанна Иерусалимского. Для Рибаса это был поистине сюрприз, ибо награждение держалось в тайне до самого последнего момента, и господин подполковник оценил старания Бецкого удержать его в Петербурге. Правда, после церемонии Рибас спросил у Ивана Ивановича:
— Что все это значит?
— Вы, мой друг, — отвечал генерал, — достойно споспешествовали установлению добрых отношений России с мальтийскими рыцарями.
— Когда же это было?
— Когда посланник великого магистра Рогана маркиз Сограмозо пребывал в Петербурге.
Итак, господина подполковника наградили рыцарским крестом за веселые ужины у танцовщицы Росси и прилежные посещения балета вместе с маркизом Сограмозо. Впрочем, Иван Иванович был более озабочен покупкой картин из коллекции премьер-министра Англии Роберта Уолпола, чем устройством любезного ему зятя. Из замка Хоутон-Холл прибыло сто девяносто восемь картин с английскими портретами и драгоценными фламандцами. Двор явился в Эрмитаж восхищаться «Пиром у Симона Фарисея» Рубенса, «Жертвоприношением Авраама» Рембрандта и «Птичьим концертом» Иорданса.
Рибас изредка бывал в кондитерской «Болонья», виделся с Сильваной, но связи с ней не возобновил по не совсем понятным для самого себя причинам. Смутные предчувствия удерживали его от этого шага, да и у Сильваны в кавалерах-итальянцах недостатка не было. Подозрения относительно учителя фехтования ничем не подтверждались, хотя господин подполковник постоянно расспрашивал Алешу о нем.
Слякотным ноябрем в благодатной столовой дома Бецкого, о которой лучше сказать, как об оазисе изысканных ароматов, слышался возмущенно-возбужденный говорок Насти:
— В городе давно ходят слухи о приезде Калиостро, а он, оказывается, уж давно в Петербурге!
