«Самый главный герой перестройки М.С. Горбачёв, — отмечал позднее В.И. Воротников, — в своих интервью с середины 1992 г. нагло и бессовестно заявляет, что весь “демократический переворот” он так и замышлял с самого начала, но скрывал это, двигаясь по этапам. Иначе, заявляет он, “если б я тогда провозгласил конечную цель, то меня неминуемо свергли”. До какого же чудовищного цинизма по отношению к своей стране и к своему народу надо дойти, чтобы делать такие заявления»*.
Более откровенно признавался в этом А.Н. Яковлев.
«В конце концов я пришел в одному выводу: этот строй можно взорвать только изнутри, используя его тоталитарную пружину — партию. Используя такие факторы, как дисциплина и воспитанное годами доверие к Генеральному секретарю»3821. А вот его слова из другого интервью: «Для пользы дела приходилось и отступать, и лукавить. Я сам грешен — лукавил не раз. Говорил про “обновление социализма”, а сам знал к чему дело идет»*. «Советский тоталитарный режим, — признавался он, — можно было
«С самого начала перестройки, — пишет Ф.Д. Бобков, — всё делалось продуманно и неторопливо, наши лидеры понимали: если сразу объявить свою конечную цель — заменить социалистический строй и распустить компартию — нетрудно себе представить, какое это вызвало бы народное негодование»*.
Подводя итоги революции в России и констатируя её неудачу как революции социалистической, Л.Д. Троцкий предсказал две возможные перспективы: или новая революция или реставрация капитализма. Причём реставрация была возможна не только в результате интервенции, но и в результате перерождения партийно-советского аппарата.
Последующее развитие событий полностью подтвердило сделанный прогноз. В связи с этим стоящая перед исследователями задача заключается в выяснении того, как происходило перерождение советской элиты и как внутри нее зрели реставрационные устремления.
А поскольку А.И. Солженицын был проектом советских спецслужб и они не только контролировали, но и направляли его деятельность, её можно рассматривать как отражение той закулисной борьбы, которая шла после смерти И.В. Сталина в верхах советского общества.
«После смерти Сталина, — пишет Ф. Раззаков, — КГБ активно помогал высшему руководству СССР создавать в стране государственно-монополистический капитализм нового типа. Вот почему с конца 50-х годов (с хрущёвской оттепели), в стране начала активно формироваться новая буржуазия прозападного толка. Именно ей отводилась роль того мостика, который должен был помочь высшему советскому истеблишменту войти в мировую элиту»[1287].
Провозглашенная в 1917 г. диктатура пролетариата уже в 1918 г. превратилась в диктатуру партии, диктатура партии — в диктатуру вождей, которые вынуждены были маневрировать между интересами крестьянства и рабочих, между интересами народа и международного финансово-промышленного капитала[1288].
Л.Д. Троцкий, который изнутри знал реальное положение дел в стране, писал в 30-е годы, что советский пролетариат «всё ещё остается угнетённым классом».
Что конкретно скрывалось за этим утверждением Л.Д. Троцкого, ещё предстоит выяснить. Однако есть основание думать, что те финансово-промышленные группировки Запада, которые отнюдь не бескорыстно сначала помогли большевикам прийти к власти и победить в гражданской войне[1290], а затем участвовали в стройках первых пятилеток[1291], получили возможность оказывать влияние на политику советского государства[1292]'.
В результате на определённом этапе развития советского общества стал складываться своеобразный союз между стремящейся к реставрации частью советской партийно-государственной элиты и сотрудничавшим с нею в разных сферах деятельности иностранным капиталом[1293]'.
Не в этом ли заключается объяснение, почему о смерти А.И. Солженицына скорбели как в Кремле, так и в Белом доме?
Кто-то предложил после смерти писателя поставить ему памятник в Москве вместо поверженного памятника Дзержинскому. Полностью поддержал бы эту идею, если бы не сомневался, что правильнее: поставить его на Лубянке под окнами ФСБ или в Лэнгли под окнами ЦРУ.
