«Распространившиеся ранее слухи отнюдь не способствовали благожелательному прослушиванию оперы. Программа, которую раздавали при входе в театр, содержала пародийный и юмористический анализ пьесы. Занавес был поднят перед развеселившейся и готовой посмеяться публикой. Тем не менее первый акт прошел в относительно спокойной обстановке. Несмотря на то, что в зале ощущались нервозность и враждебность, какое-то время соблюдалась тишина. И лишь во второй картине второго акта после реплики Мелизанды: “Я так несчастна!” — в зале грянула буря. Все, кто только ждал случая, чтобы продемонстрировать свое враждебное отношение к постановке, в качестве предлога использовали авторский текст и подняли шум, заглушавший музыку. Я обратил внимание на сидевшую в первом ряду с правой стороны от меня очень полную даму, принадлежавшую к околотеатральным кругам. Постоянная посетительница всех генеральных репетиций, она отличалась особенно отталкивающей внешностью и большой недоброжелательностью. Женщина начала громко возмущаться. Она была похожа на раскудахтавшуюся курицу на насесте. Словно сейчас вижу картину: толстуха переваливается с боку на бок в кресле, как шлюпка во время грозы, поднимает вверх свои короткие жирные руки и кричит: “О! Боже мой… боже мой… Умру со смеху! Довольно!.. Хватит!..”
Во время антрактов в театральных кулуарах кипели не менее бурные страсти. Музыканты, за редким исключением, изливали друг другу душу: “Куда мы придем с подобными тенденциями? Это конец всему!” Отдельные зрители пытались пойти против течения. Однако мнение большинства присутствовавших на генеральной репетиции было единодушным: подобное произведение не может иметь успех у широкой публики. К счастью, несмотря на нервозную обстановку, артисты на сцене, оркестранты и все, кто в то беспокойное утро был задействован в представлении, сохранили хладнокровие. Безупречное исполнение, а также высокий эмоциональный накал, продемонстрированный в последней части произведения, укоротили злые языки недоброжелателей. Репетиция закончилась по крайней мере в тишине», — вспоминал Андре Мессаже.
А вот что поведал об этой исторической репетиции Леон Доде:
«Генеральная (в действительности первая) репетиция “Пеллеаса и Мелизанды” показала, какой ужас перед прекрасным до поры до времени таится в сердцах многих представителей буржуазии. Мы, поклонники Дебюсси, а также некоторые музыканты, певцы и певицы уравновешивали реакцию тех, кого мы уже давно называем идиотами, дураками, недотепами, кретинами, рохлями и олухами.
Собравшись за кулисами, возмущенные, возбужденные и восторженные, мы окружили высоколобого и черноволосого Дебюсси, который тяжело дышал. Его глаза сияли. Атмосфера была боевой, какая бывает перед спуском на воду большого корабля. “Я хочу драться!” — выкрикнула одна прелестная особа. Мы ответили ей хором: “Скорее деритесь!”».
Жан Марно, критик «Mercure de France»: «Я вздрогнул от взрывов смеха и гогота публики и забился в темный угол, поскольку испытывал такое сильное эмоциональное потрясение, которое давно не переживал в подобных местах». Дебюсси и оперные исполнители наспех внесли некоторые поправки в постановку. Была снята четвертая сцена третьего акта из соображений морально-этического характера и в соответствии с просьбой Анри Ружона, заместителя государственного секретаря по вопросам культуры и искусств. В этой сцене Голо спрашивает юного Иньольда, не стоят ли Пеллеас и Мелизанда «рядом с кроватью». Ребенок простодушно отвечает: «Я не вижу кровати». Эти слова вызвали взрыв смеха в зале и заставили криво усмехнуться цензора. «Дебюсси даже не намекнул до этого на то, что произошло днем», — свидетельствовал Годе, который после генеральной репетиции проводил время в компании композитора и Сати.
