Он торопился, а ноги, руки отказывали, и сердце то забьется, то затихнет и разрастется так, что тесно ему в груди. Он не замечал, что жадно хватает посинелыми губами воздух, а надышаться не может, что пальцы его шарят по траве, и таковы, будто перед этим он перебирал зрелую голубику и не успел их отмыть. Веселые, шумящие листвой березы — он увидел их мельком, поворачиваясь на спину, лицом к небу, — стали опрокидываться на него, забивая ему дыхание, и он испугался, что на этот раз возвращения может и не быть. Но что он мог поделать? В такую минуту плохо в тайге одинокому. «Плохо», — подумал он. Оставалась маленькая надежда — вдруг все-таки кто есть поблизости. Нащупав шейку приклада, он из последних сил нажал на курок. Как и в давних атаках, рвануло что-то красно-черное, слепящее, рвануло со звоном, и он стал падать, падать…
Корневщики ночевали у залома. Поднялись утром в шесть. Завтракали молча. Федор Михайлович угрюмо сводил к переносью черные брови, глядел в огонь, о чем-то думал. Среди ельника, пихтарника было еще сумрачно и тихо, но утро занималось ясное, и легкий ветерок уже шевелил листву тальников на другой стороне реки.
Когда корневщики пошли перетаскивать лодку, Федор Михайлович остался у костра, словно его это не касалось. В тишине дробно рассыпались татакающие звуки — Алексей пробовал мотор. К костру подошел Шмаков:
— Ну что, грузимся?
— Давайте, грузитесь! — ответил Федор Михайлович, но сам не сдвинулся с места.
Шмаков молча пожал плечами, не понимая, какая муха укусила «старшинку», и подхватил на плечо свой мешок. Подошли остальные, разобрали свои вещи, табор опустел. Костер едва дымил, вокруг утоптанные травы, примятая подстилка. С лодки донесся крик Алексея:
— Ну что там, скоро?
— Пора отчаливать, — сказал Шмаков. — Ждут.
— Валите, — отозвался Федор Михайлович. — Я не поеду.
— Что так?
— А так… — и вдруг, будто взорвало его изнутри;. Федор Михайлович раскричался: — Да с какими глазами я появлюсь к его старухе, случись что с ним? Шли ведь компанией! Вам, может, и все равно, а я людей повел!
— Так чего волноваться, — примирительно сказал Шмаков. — Надо было сразу сказать, давно бы смотались за ним на лодке. Я сейчас Алексею скажу. Один момент!
— Не надо! — остановил его Федор Михайлович. — Пусть катится ко всем чертям вместе со своей лодкой! — и заговорил более спокойно: — Поезжайте и вы. Встретите его ребят, пусть едут, не задерживаются. А я дождусь. Все равно, народу много, лодка перегружена. Быстрее доберетесь. Захотите, там в Канихезе дождетесь меня, а нет — езжайте домой одни. А я так не привык.
— Что ж, если решили, то добро. С его ребятами и вернетесь, я им скажу…
Все сидели уже в лодке, ждали Федора Михайловича.
— Долго он еще там будет канителиться? — нетерпеливо спросил Алексей, увидев, что Шмаков возвращается один.
— Он остается. Поехали! — сказал Шмаков. — Без Павла Тимофеевича возвращаться не хочет.
— Мудрит старик, — хмуро заметил Миша. — Ну, этот — старый секач, в тайге он как дома.
— Погоди, как так? — не сразу нашелся Иван. — Один там, другой здесь. Нет, это не дело!
— Хочешь, оставайся и ты, — сказал Шмаков. — Вдвоем веселее будет.
— И останусь! — схватив свой мешок, Иван выскочил из лодки на берег.
— Чего там торговаться! Хотят, пусть посидят, позагорают, — ворчливо сказал Алексей. Оттолкнувшись веслом от берега, он дернул заводной шнур.
Приходу Ивана Федор Михайлович не удивился, не обрадовался.
— Ехали бы. Время только потеряете.
— Ничего, не горит. Днем позже, днем раньше вернусь — одинаково… Будем ждать его ребят или двинем берегом? Тут недалеко.
— Чего ждать? Маленько ветерок росу обобьет — пойдем. Там и дождемся. Вместе.
Солнце поднялось уже высоко, когда они по залому перебрались на другую сторону Канихезы. Бодро пошумливал ветер в лесу, ершил воду. Федор Михайлович шел впереди, лавируя между деревьями и зарослями таволожника, порой совсем скрываясь в высоком кустарнике и травах. По расчетам путников, до балагана было километра четыре, но шли они туда часа три и порядком намучились. Павла Тимофеевича на месте не оказалось, но вещи лежали под палаткой, значит — далеко не ушел.
— Умотался куда-то, — ворчливо сказал Федор Михайлович. — Чаю вскипятить, что ли. Все равно делать нечего.
— Я вскипячу, — поднялся Иван. — Сидите.
— Что толку сидеть? Пока костер разводишь, я пройдусь, может сушинку где пригляжу. Возможно, ночевать будем, дрова пригодятся.
Вернулся Федор Михайлович минут через двадцать.
— Видать, на сопочку подался наш Павел Тимофеевич. Туда след потянул. Тут сразу за березняком марь, след хорошо заметно.
Они отдохнули, пообедали, успели немного вздремнуть. Часов в шесть до них донеслось журчание рульмотора. Снизу по реке кто-то поднимался на лодке. Подъехали сыновья Павла Тимофеевича — Вася и старший — Петр.
— А где отец? — сразу спросили они.
— Сами ждем. Ушел с утра, должон вот-вот подойти. Как там, наших встретили?
— Давно. К поселку, наверное, подходят. Вниз быстро.
Ребята пили чай — с дороги притомились, когда неподалеку раздался выстрел.