– Здравстуй, хозяин! – раздалась дрожащая смехом разноголосица. Сзади, за спинами передних, послышалось совсем уж неприличное поскуливание. Скуливший хохмач получил под ребра, издохнулся и сдержался.
Терентий быстро зыркнул вправо-влево на хату. Всё было в полном порядке – ничего предосудительного. Толпа заметила его сторожкий взгляд, тихо взвыла, но опять сотнеглазо, в полном восторге уставилась на него. Ждали следующей реплики.
– И чем, люди добрые, обязан столь обширному собранию? – деревянным голосом проскрипел вконец обескураженный Терентий.
– Да вот, хозяин, любуемся! – послышалось из толпы. – Да, любуемся. Да, Никита? А ты б такое придумал? Га-га-га!
Грохнул всеобщий хохот.
Терентий побелел, губы от злости сжались, посинели, кулаки сжались, ноздри затрепетали обидой. Но сдержался, потому что был мудрый хозяин, знал, что на народ по-дурному распаляться неразумно – народ умнее. Он медленно-медленно опустил гневом налитые глаза, стараясь успокоиться, и вдруг что-то на земле привело его в изумление.
Что-то было не так.
Он сначала не понял, потом проследил глазами за утренней тенью, падавшей от крыши его хаты поперёк двора. Развернулся, как ужаленный, и обмер в полуприседе.
Ровнёхонько на самом коньке крыши, ближе к улице, нагло невозможно растопырившись оглоблями, стояла его же собственная телега.
Такой матерщины, которую гнули-разгибали кумовья, дяди и братья Терентия при спуске телеги с крыши, никогда ещё не слышала Торжевка. Дело было весьма серьёзное для одних и весёлое для других – как считать. Телега на крыше, по стародавним обычаям Топоровской округи, была самым-пресамым, самым что ни на есть распоследним предупреждением упрямым родителям, не желавшим выдавать дочку замуж. Это был окончательный ультиматум: «Не отдадите дочку – выкрадем силой». Но, как вы понимаете, проделать такую, в прямом смысле, головоломную шутку удавалось крайне редко. Каждый случай становился легендарным.
Торжевский народ разделился в своем мнении.
В первый раз в их селе так удивительно похозяйничали топоровские.
Как Вася и его братья сонной ночью, совершенно беззвучно водрузили телегу на крышу – о том только они сами знали. Но эффект был превосходнейший. Торжевские мальчишки, парни, мужики и старики, всё мужское население, хотя при своих разъярённых хозяйках и ругали на чём свет стоит такую скверную выходку чужаков, но, собираясь отдельно от женского рассерженного улья, посмеивались и втихомолку радовались такой ловкой и сокрушительной демонстрации мужской силы.
Тася не знала, что и делать. Немногочисленные подружки ей тихонечко или даже не тихонечко завидовали. Ей было откровенно странно и страшно перед приближавшейся необходимостью принятия решения. Она чувствовала, что в круговорот судьбы вмешались такие силы, которые были гораздо сильнее её упрямства.
И последовавшее вскоре загадочное и чудовищное происшествие как грязную бумажку порвало ожидаемо привычную цепь событий…
Ровно через неделю после ультиматума с телегой, уже в самом конце сентября, Антонина устроила большую постирушку. В ход пустила даже воду, стоявшую в вёдрах для питья, вот и пришлось Тасе уже в вечерних сумерках идти к колодцу.
Торжевка уже улеглась. На улицах было ни души. Воздух быстро остывал. Высокое небо тихо мерцало. Лёгкие тени от поднимавшегося месяца шелестели в покрытой пылью придорожной траве.
Она быстро завертела ворот, поставила пустые вёдра на лавочку, наполнила их туго звенящей водой, перекрестилась, подняла ведра на коромысло и, медленно семеня, принесла воду домой. У крыльца разулась, вошла в чистую веранду.
– Папа!
– Что?
– Помоги ведра внести!
– Сейчас, сейчас!
Пока она снимала фуфайку, Терентий внёс воду в кухню.
– Тереш! Ты в контору заходил? – позвала из комнаты мать. – Тереша! Ты в контору, говорю, заходил?
Но Терентий молчал, стоя посреди кухни.
Антонина вошла в кухню, прищурившись от яркого света керосинки. Хотела уже опять окликнуть мужа, но что-то остановило её. Терентий стоял, полусогнувшись и замерев, словно каменный.
– Тереша! Ты что? Что, сердце? Ты что?!
Тоня подошла к мужу, тронула его рукой. Терентий медленно распрямился.
– Твою мать!
– Тереша?!
– Твою рогигосподабогадушумать!
– Ты что?!
– Смотри!
Тоня глянула вниз и ахнула, побелев вмиг. Тася подскочила к родителям и заглянула в ведро.
На дне сидела огромная, чудовищная, омерзительно-чёрная жаба.
Тася точно знала, что она выплеснула остатки воды у колодца, что поставила, как всегда аккуратно, вёдра на скамейку. Она знала совершенно точно, что у колодца вода была прозрачна до невидимости.
Это было очень-очень-очень нехорошо.
Оставив Терентия сторожить ведра, Антонина, дрожа и спотыкаясь, побежала к бабушке Терезе, жившей через три дома. Та быстро приковыляла, долго щурила подслеповатые глаза, рассматривала лупоглазую тварь на дне ведра, потом глухо проговорила.
– Это знак. Я не смогу.
– Какой знак? Что ты говоришь? А делать-то что? – изумился Терентий.
– Делать что?.. – эхом отозвалась Тереза. – Делать? Зови бабку Христину, что из Липовки.
– Эту ведьму?!
