– Итак, всего четыре, – продолжила доцент Мопова. – Где Жихина? Где Андрюков? Где Вермилина? Спят?! Ничего, на экзамене у меня отоспятся, вернее, отсопятся, вернее, теперь уже я отосплюсь на них по полной программе… Запишем уравнение насероводораживания стали в щелочной среде Гольдштейна-Дрюкина, – Инесса Мефодьевна перевернула несколько страниц конспекта. Промычала: – Где же оно кончается? Наверное, в других тетрадях… Его студентам надо знать наизусть в интерпретации Фурье-Лагранжа в виде тройных интегралов с кубичной матрицей. Над этим уравнением Гольдштейн трудился всю свою жизнь, но так и не дописал (чернил, знамо, не хватило). Потом академик Дрюкин – еле закончил в возрасте девяноста лет. Так что его целиком еще никто мне не написал и даже не списал за время подготовки к ответу во время сессии, – злорадно усмехнулась она. – А тем, кто был сегодня – полный зачет и оценка «отл». Можете так и записать вместо оного уравнения в своих тетрадях. Кстати, дополнительная информация для всех остальных: пусть и не думают приносить мне на экзамен мои любимые конфеты «Рафаэлло» и коньяк «Хеннесси».
…В самом конце занятия появляется наконец-то Боря Андрюков.
– Живу на Липовой горе, – отчеканил он. – Далеко за городом. Потому и опоздал.
– Врешь ты всё, Андрюков! Горе ты липовое. И отмазка у тебя липовая… И гора у тебя тоже… липовая, – пожевав губами, буркнула доцент Мопова.
Во двор Бодуненца въехал «меркуцио» и тонированный джип. Саша Квартет нарисовался собственной персоной. У него тут дядя-инвалид жил, большую половину жизни провел в тайге – потомственный «лесоруб».
Квартет махнул рукой водителю и охране – отпускаю, дескать, всех по барам.
– К дяделу что ли? – взметнул брови Люлипупенко с теннисного стола.
– Эге. Надо гостинцы передать. С неволи. Помнят козырного туза. Не забыли!
11.20
После провальной показательной лекции Бодуненц поплелся в свой кабинет передохнуть и собраться с силами.
В одиннадцать двадцать пять к нему в кабинет забегает фрезеровщик Прокопчиков. В ушах носки Савелия торчат – ввернуты, как лампочки – буравчиком.
– Мастера дали. У них насморк как рукой, заодно протрезвели. А я тут чеснок в ушах (врачи настоятельно рекомендуют) держал. Ерунда это всё, блеф сивой кобылы, ни шиша не помогает. Носки – вот это да! Ядер!
– Блин, мои носки скоро панацеей станут! – ахнул Бодуненц.
– Чем-чем?
– Народным средством.
Вот, вроде, в другом подъезде сверлят, а весь дом ходуном ходит, и у Малярчука рябит телевизор от этого.
И вдруг всё стихло. Разом. И дрель. И телевизор. Даже Моня глаза приоткрыла от удивления. Зато откуда-то раздались истошные вопли. Наверное, в лифте кто-нибудь застрял – удовольствие не из приятных.
Никеш ковылял после бани домой. Выколупывал пену из ушей. Спину основательно отвальцевали тазиками. Ну, и обварили слегка мужское достоинство. Да нет, не слегка, кажись, сильно. Да что там сильно – сварили вкрутую!
После непродолжительного отдыха пацаны стали снова возникать вокруг песочницы. Тем более что Квартет объявился собственной персоной. Киселян, опять же, должен подрулить из гунька после двух пар.
11.30
Следующим уроком у Бодуненца стоял по расписанию семинар по начерталке.
Савелий пошел на него расстроенный, уже в принципе никак не обращая внимания на голые щиколотки.
В центральном вестибюле лицея меж тем на самом видном месте висел плакат «Бодунец-молодец!». Ниже дописано фломастером «Бодунец – лихой боец!» и рядом «Но пасаран!» с изображением руки, сжатой в кулак, а в кулаке – рейсфедер с тушью.
– По какому случаю? – подумал Савелий. – Вероятно, лицеисты проявили солидарность после лекции с Кофейней. Точно! В констатации тому в семинарском классе на доске была девичьей рукой выведена надпись мелом: «Савелий Самойлович, я Вас люблю!»
И Бодуненц сразу же вспомнил Оксану, ее прекрасные огромные глаза.
Поэтому добавил другую надпись: «Но геометрию больше».
Конечно, приятно, когда к тебе так относятся. Но есть темплан. Его надо выполнять.
– Приступим к самостоятельному заданию…
Никеш проскользнул мимо пацанов.
– Ты че такой сердитый? В бане был, поди, не у проктолога, – усмехнулся Арнольд.
Никеш в сердцах махнул рукой.
– Не трогай его, Риня, чуешь, команданте плохо.
– Сэ ту, проехали…
– Мужики, трэба как-то старого пензельтона выручать. А то засохнет в одиночестве, – резанул Музян.
– Есть идеи? – повернулся Квартет.
– Ключ надо передать от внутреннего замка, – подал идею Вадик.
Следует отметить, что в Малярчуковскую дверь вмонтировано два замка. Один кодовый (верхний). Другой обычный (нижний).
Изнутри, стало быть, закрывается на два металлических ключа. Снаружи верхний замок можно открыть только тастатурой, зная секретный код. А его жена Малярчука ни под какими пытками (даже щекоткой пяток!) не выдаст. Вот ведь придумала, ядрена-матрена!
