В начале наших отношений я легко мирилась с грядущим расставанием: в конце концов, это было неизбежно. Я представляла его с другими женщинами: вот Улла скачет на нем верхом, а Альберт всаживает ногти в ее бедра, оставляя на коже кровавые царапины, и тянется губами к торчащим соскам; вот Лени вздрагивает, ощутив его пальцы у себя между ног, и покрывается багровыми пятнами в миг лишения девственности. Должно быть, беременность Хайке – тоже его вина. Я не чувствовала боли, только что-то вроде азарта, и готова была расстаться с ним в любой момент.
Но сообщение Альберта о предстоящем отъезде меня ошарашило. Надо же, какой обидный щелчок по носу: хорошо еще, не стал рассказывать, как запрется с женой в комнате и будет строить с ней свою, отдельную от меня жизнь. Правильно – кому интересна оставшаяся где-то там любовница!
– Что мне сделать? – спросил он, продолжая поглаживать мою спину.
– Что хочешь, – ответила я, не оборачиваясь. – Но я после войны уеду обратно в Берлин. Поэтому можешь забыть меня прямо сейчас.
– Не могу!
Я рассмеялась, но это было уже не наивное хихиканье влюбленной, а желчный, каркающий смех брошенной женщины: все равно отношениям конец.
– Зачем ты так?
– Какой же ты смешной. Видишь ли, эсэсовцы свезли нас сюда против воли, мы ждем не дождемся, когда все это кончится. Но ты, эсэсовец из эсэсовцев, пошел еще дальше и затащил одну из тех, у кого нет выбора, к себе в постель.
Он убрал ладонь с моей спины, и это движение, эта потеря контакта показалась мне угрожающей: Альберт не отвечал, не одевался, не пытался заснуть, просто лежал без движения, совершенно разбитый. А я в душе все лелеяла надежду, что он снова прикоснется ко мне, обнимет, иначе мне не уснуть, не пережить этой ночи.
Изуродованная, покалеченная эпоха, отнявшая у людей даже малейшую уверенность в завтрашнем дне, разрушившая тысячи семей, уничтожившая инстинкт самосохранения! Какое право я имею говорить о любви? Особенно после того, как заявила ему, что потащила его в сарай из страха, а не из-за какой-то там духовной близости.
Казалось, мы знали друг друга всю жизнь, словно играли вместе еще детьми, лет в восемь кусали друг друга за запястья, оставляя «часы» – поблескивающие слюной полукруглые отметины зубов, словно спали в одной колыбели, считая теплое дыхание соседа единственным и неповторимым запахом мира.
Но эта близость так и не сделалась привычной, легкой, навсегда оставшись стихийным бедствием. Моя личная жизнь догорала дотла, а я лишь молча водила пальцем по его груди. Время билось в конвульсиях, растягивалось, но не двигалось вперед. В конце концов рука спустилась к животу, и Альберт закрыл глаза, всем телом рванувшись ей навстречу.
Вот уж не думала, что когда-нибудь поверю его россказням. Впрочем, он говорил о себе неохотно, многое замалчивал или упоминал вскользь, словно хотел поскорее забыть: на передовой не был – освобожден из-за шумов в сердце, но честность и преданность Германии позволили ему сделать быструю карьеру в СС. А потом он вдруг решил, что с него хватит, и попросил подыскать ему другую службу.
– Другую? А на той, первой, что ты делал? – спросила я, но тогда он не ответил. Только в ту ночь, когда я отказала ему, Альберта наконец прорвало.
– В Крыму тогда многие стрелялись.
Я встревоженно обернулась:
– Кто?
– Я же говорю: офицеры СС, вермахта – все. Психи, алкоголики, импотенты. – На его лице возникла кривая, отстраненная усмешка. – Или друг друга убивали.
– Что вы там делали?
– Знаешь, женщины попадались просто восхитительные, особенно если выстроить их рядком, совершенно голых. Раздевали всех, а одежду потом стирали и складывали в коробки для повторного использования. Фотографировали еще.
– Кого? Какие еще женщины?
Он лежал неподвижно, лицом вверх, выдавливая из себя одну-две фразы и снова замолкая.
– Под окном вечно толпились зеваки, многие с детьми, щелкали фотоаппаратами. Некоторые были так красивы, что глаз не оторвать. Мои люди не выдерживали: я сам видел, как один грохнулся на пол, с винтовкой в руках, – обморок. Другой однажды признался мне, что давно не может уснуть… Но разве не радостно исполнять свой долг?
Альберт почти кричал, а когда я зажала ему рот, не пытался освободиться. Почувствовав, что он немного успокоился, я сама убрала руку, и он продолжил, прижавшись ко мне:
– Исполнять свой долг – вот что от нас требовалось. Что тут еще скажешь? Я знал, что их насиловали, по одной и группами, хотя это было запрещено. Но даже если бы изнасиловали всех, кто станет болтать? Двойной паек: пятьдесят человек в день – тяжкий труд, даже для нас. – Альберт нахмурился.
Пятьдесят человек в день? Я была до смерти напугана.
– Как-то утром один совсем с катушек слетел: вместо того чтобы держать их на мушке, прицелился в нас и выстрелил. Мы, понятно, тоже схватились за оружие.
