Поезд остановился, и я вздрогнула: Вольфсбург. Да, вот и машинист объявляет: «Станция Вольфсбург». И как только я не заметила этого по дороге туда – может, уснула? Город волка, нас разделил город волка, теперь уже окончательно.
– Пап, а я тебе подарок принесла. – Марго достает из сумки тетрадный листочек в клетку и протягивает Грегору.
– Подожди, я разверну, – вмешивается Агнес.
Это рисунок пастелью: лысый старичок лежит в постели под небом, полным розовых облаков, а в изножье его кровати растут цветы с разноцветными лепестками. Я сижу совсем рядом и невольно читаю: «Дедушка, я по тебе очень скучаю, поправляйся скорее».
– Это от внука. Нравится? – спрашивает Марго.
Грегор не отвечает.
– Можно его повесить, мам? Давай повесим? – обращается она к Агнес.
– М-м-м… нужна булавка или кусок скотча…
– Пап, ты так ничего и не скажешь?
Но он слишком растроган, чтобы ответить. Рядом с этой семьей – не моей семьей – я чувствую себя лишней. Встаю, отхожу к окну, разглядываю сквозь щели жалюзи больничный двор: вот пациенты в инвалидных колясках, медсестры, которые их катят, вот люди на скамейках – сразу и не скажешь, больные или здоровые…
Когда Грегор впервые после долгого времени попытался заняться со мной любовью, я отстранилась: не сказала «нет», не стала изобретать оправданий, просто замкнулась в себе. Грегор принялся нежно меня поглаживать – должно быть, решил, что я стесняюсь: все-таки мы слишком долго не притрагивались друг к другу. Он забыл, что я привыкла касаться этого тела, знала каждый его сантиметр, научилась с ним обращаться. Война вернула мне его потрепанным, изможденным – впрочем, я была достаточно молода и энергична, чтобы с этим справиться.
Но все это время мы не желали друг друга: я совсем забыла, как это бывает. Грегор считал, что мы научимся – медленно, постепенно, шаг за шагом. А мне казалось, что сперва должно возникнуть желание, и лишь потом оно приведет к близости, резко и неожиданно, как удар в уличной драке. Хотя, может, бывает и наоборот: начать с интимности, снова освоить эту науку и перейти к желанию – так, проснувшись, мы пытаемся вернуть только что виденный и уже исчезнувший сон, но вспоминаем общее ощущение, а не картинку. Наверное, это имело смысл: другие жены, конечно, уже попробовали, а многие даже преуспели. Но что и как они делали, я не знала. Не исключено, что мы просто начали не с того.
Надо же, врач, а очков не носит. Когда он входит, я гляжу на часы: уже поздно. Агнес и Марго болтают с ним о чемпионате мира, о внуке – должно быть, доктор не раз видел его в этой самой палате. Выглядит дружелюбно: стройный, мускулистый, с приятным баритоном. Нас не представили, значит я не стою внимания. Наконец он просит всех выйти: нужно осмотреть Грегора.
В коридоре Агнес спрашивает:
– Переночуешь у нас?
– Спасибо, я сняла комнату.
– Не понимаю, Роза, зачем ты все усложняешь? Места много, составила бы мне компанию…
Компанию… Да, мы всегда ладили. Но я привыкла жить одна и не собираюсь ни с кем делить территорию.
– Сказать по правде, не хочу доставлять тебе неудобств. И потом, я все равно уже сняла комнату, пансион совсем рядом и выглядит симпатично.
– Если передумаешь, звони в любое время, я за тобой заеду.
– Мам, если тебе неуютно одной, можешь переночевать у нас.
Зачем ты так, Марго? Чтобы мне было больнее?
Из палаты выходит доктор, он закончил. Агнес спрашивает, нет ли изменений, Марго внимательно слушает и тоже что-то спрашивает. Но я не член семьи, меня это не касается, я возвращаюсь в палату.
Грегор пытается раскатать рукав: одно предплечье еще обнажено, пижама аккуратно завернута, чтобы игле капельницы было проще попасть в вену; второе уже прикрыто синей фланелью – похоже, Агнес любит синий цвет. А может, Грегор задирал рукав, чтобы почесаться: иссохшая кожа в нескольких местах расцарапана ногтями.
– Нет у нас с тобой никаких недосказанностей, – говорю я, даже не думая садиться. – Это давно пройденный этап.
Рукав все не поддается. Помочь не пытаюсь: не смею его коснуться.
– Ты вернулся, я о тебе заботилась, ты выздоровел, мы снова открыли контору, отстроили дом и пошли дальше.
– И ты приехала в такую даль, чтобы это сказать? – Он перестает сражаться с рукавом; голос хриплый, едва слышный. – Это и есть твое прощание?
– А ты против?
Он вздыхает:
– Мы оба уже не те, что раньше.
– А кому удалось остаться таким же, как раньше?
– У кого-то же получается.
– Хочешь сказать, они лучше нас, лучше меня? Это я и так знаю.
– Всегда думал, что это не вопрос того, кто лучше или хуже.
– И ошибался.
– Так ты приехала сказать, что я ошибался?
– Ничего такого я не говорю, Грегор!
– Тогда зачем ты здесь?
– Если тебе так не хотелось меня видеть, мог бы сразу сказать! Думаю, твоя жена с радостью сообщила бы мне по телефону. – Не нужно мне злиться, я выгляжу жалкой старухой, когда злюсь.
А вот и она, жена, легка на помине, – конечно, волнуется же, переживает.
– Роза… – шепчет он, словно в моем имени есть ответ на все вопросы.
Агнес склоняется к Грегору, раскатывает рукав пижамы:
– Все в порядке? – Потом оборачивается ко мне: – Я слышала твои крики.
