— Но я не… я не виноват в его смерти. Дэнни выскочил на мостовую. Погнался за чертовым голубем и спрыгнул с тротуара на мостовую. Его сбил какой-то гад, пьянчуга на красном спортивном автомобиле. Только что из бара вышел. Сбил и скрылся. Я не виноват в его смерти.
— Не в его смерти. Но в чем-то другом. Можете сказать, в чем?
Гурни глубоко вдохнул, глядя на потертости от ног на столе. Закрыл глаза, снова открыл их и заставил себя посмотреть на Кларета.
— Я должен был лучше за ним следить. С четырехлеткой… Должен был следить. А я не заметил, куда он бросился. А когда посмотрел…
Голос у него оборвался, взгляд снова уткнулся в столешницу.
Через некоторое время он снова поднял глаза.
— Мадлен настояла, чтобы я обратился к вам, и вот я здесь. Но я и правда не понимаю, зачем.
— А знаете, что такое вина?
Какая-то психологическая грань Гурни обрадовалась вопросу — или, по крайней мере, возможности ускользнуть в абстрактные материи.
— Ну, вина как факт — это, должно быть, личная ответственность за то, что случилось. А вина как чувство… неприятное ощущение, что ты сделал то, чего не следовало.
— Неприятное ощущение — что именно, по-вашему, оно собой представляет?
— Неспокойную совесть.
— Это общепринятый термин, но он не объясняет ровным счетом ничего.
— Ладно, Малькольм, тогда вы мне объясните.
— Вина — это болезненная и неудовлетворенная тяга к гармонии, потребность расплатиться за свои прегрешения, скомпенсировать их, восстановить баланс, равновесие.
— Какое еще равновесие?
— Между этикой и поступками. Когда мои поступки не соответствуют моей системе ценностей, тем самым я создаю разрыв, источник напряжения. А разрыв создает ощущение дискомфорта. Сознательно или подсознательно, но мы стремимся залатать этот разрыв. Стремимся обрести душевный покой, залатав разрыв, расплатившись за сотворенное.
Охваченный внезапным нетерпением, Гурни сменил положение в кресле.
— Послушайте, Малькольм, если вы это к тому, что, мол, я ищу смерти, чтобы расплатиться за гибель сына, то почему тогда я не довожу дела до конца? Полицейскому чертовски легко подставиться под пулю. Но, как я уже говорил, вот он я, тут, живой и невредимый. Разве человек, который всерьез хочет умереть, сумеет остаться в таком добром здравии? Ну, то есть, разговоры о моем желании умереть — это ведь явная чепуха!
— Согласен.
— Согласны?
— Вы не убивали Дэнни. Так что погибнуть самому вам кажется нерациональным. — Тонкая, почти игривая улыбка. — А вы ведь крайне рациональный человек, да, Дэвид?
— Что-то я за вами не поспеваю.
— Вы сказали мне, что ваша вина в том, что вы не уследили за сыном, позволили ему выскочить на улицу, где его сбила машина. Послушайте, что я сейчас скажу, — и ответьте, правильно ли я описываю ситуацию. — Кларет немного помолчал и медленно, четко выговаривая слова, произнес: — Дэнни остался совсем один, без защиты, один на один со слепой, равнодушной вселенной. Судьба подбросила монетку — возник пьяный водитель, и Дэнни погиб.
Гурни слышал эти слова, понимал правоту Кларета — но не чувствовал ничего. Точно луч света, скользящий по стеклу.
Кларет довел свою мысль до конца с той же прямотой.
— В том виде, в каком это представляется вам, именно ваша рассеянность — поглощенность своими мыслями — отдала вашего сына на милость случая, судьбы. Именно в этом, как вы думаете, и состоит ваша вина. И время от времени случаются ситуации, в которых вы видите возможность подвергнуться той же опасности, какой подвергли его. И вам кажется, что так только справедливо — справедливо, если вашу судьбу решит такой же беспристрастный бросок монетки, справедливо обойтись с собой столь же небрежно, как вы обошлись с сыном. Это ваша тактика погони за равновесием, справедливостью, душевным спокойствием. Ваши поиски гармонии.
Они долго сидели молча. В голове у Гурни была пустота, в душе — онемение. Наконец Кларет ошеломил его последним внезапным выводом:
— Ну и, конечно же, ваш подход — лишь доказательство эгоцентричного и крайне ограниченного самообмана.
Гурни заморгал.
— Почему самообмана?
— Вы игнорируете все, что по-настоящему важно.
— Например?
Кларет начал было отвечать, но умолк, закрыл глаза и сделал несколько медленных глубоких вдохов и выдохов. Когда он осторожно положил на колени руки, их болезненная, невозможная хрупкость снова бросилась в глаза.
— Малькольм?
Кларет чуть приподнял над коленом правую руку, словно успокаивая собеседника. Через минуту-другую он открыл глаза. Голос его звучал почти шепотом.
— Простите. Лекарство не так уж и идеально.
— Что с вами? Это..?
— Гнусный рак.
— Излечимый?
Кларет тихонько засмеялся.
— В теории — да. В реальности — нет.
Гурни молчал.
— А живем-то мы в реальности. Пока не умрем.
— У вас сильные боли?
— Я бы сказал, периодические неприятные ощущения. — Его словно бы что-то забавляло. — Наверное, гадаете сейчас, сколько мне осталось. Ответ — месяц, может, два. Поживем — увидим.
Гурни попытался сказать что-нибудь, уместное случаю.
— Господи, Малькольм, мне так жаль.
