— Ну и ладно. У нас на установку есть еще воскресное утро. А потом займем позиции. Продюсер Борка сказал, они начнут давать анонсы во время утреннего воскресного выпуска, а потом весь день, до самого последнего выпуска новостей.
— И они на это согласились? — кисло спросила Эсти. — Вот так просто?
— Вот так просто, крошка.
— И их не волнует, что это сплошь брехня и выдумки?
Хардвик прямо-таки сиял.
— Ничуточки. А с какой бы стати? Борк обожает всевозможные катастрофы, а все это напоминает именно катастрофу.
Эсти легонько кивнула — скорее смирившись, чем соглашаясь.
— Кстати, Дэйви, — продолжал Хардвик. — На твоем месте я убрал бы дохлого петуха из раковины. Вонища от него та еще.
— Ладно, я им займусь. Но сначала — хорошо, что ты мне напомнил, — один нюанс. У нас тут еще маленькое дополнение к анонсу на «РАМ-ТВ». Трагическая автокатастрофа.
После того как Хардвик и Эсти уехали — ее юркий «Мини» и его громыхающий «Понтиак» завернули за сарай и покатили вниз по дороге, — Гурни остался сидеть, глядя на груду досок и раздумывая над проектом постройки курятника, для которого эти доски предназначались.
От курятника мысли его вернулись к Горацию. Гурни заставил себя вылезти из кресла и отправиться в кладовую.
Чуть позже, снова захоронив петуха и вернувшись в дом, он осознал, что организованность и собранность, владевшие им во время встречи с Хардвиком и Эсти, куда-то улетучились. Теперь он сам поражался, до чего же схематично и обрывочно, зависит от импровизаций то, что он так отважно называет планом. Теперь вся эта скороспелая затея казалась полнейшим дилетантством, плодом злости, самоуверенности и необоснованного оптимизма, без учета фактов и реальных возможностей. Ни его спокойствие, ни бравада Хардвика тут были неуместны. Гораздо адекватнее — тревожная неуверенность Эсти.
Да что они, в конечном итоге, знали про Петроса Паникоса помимо сплетения слухов и россказней, исходящих из источников самой разной степени надежности? Недостоверность информации открывала двери очень широкому спектру возможностей.
Так в чем же он все-таки уверен?
По правде сказать, мало в чем. Если не считать непримиримости и жестокости врага — его не раз доказанной готовности пойти на что угодно, лишь бы достичь цели и настоять на своем. Если, как учил один из профессоров Гурни по философии, зло — это «разум на службе у аппетита, не сдержанного никакой моралью», то Питера Пэна можно было назвать настоящим воплощением зла.
Хорошо. А еще в чем он уверен?
Коли уж на то пошло, не оставалось сомнений и в том, что карьера Эсти под угрозой. Эсти поставила на карту все, лишь бы помочь им в предприятии, более всего напоминающем сейчас летящий под откос поезд.
И еще один неоспоримый факт. Гурни вновь подставился под прицел безжалостного убийцы. Хотелось бы, конечно, хоть самому поверить, что на сей раз все обстоит иначе — что обстоятельства требовали подобного риска, но он знал, что никого не сумеет убедить в этом. Уж точно не Мадлен. Уж точно не Малькольма Кларета.
Так сказал Кларет, когда Гурни уходил из его маленького кабинета, переделанного из летней веранды.
Размышляя теперь над этой фразой, Гурни осознал две вещи. Во-первых, это абсолютная правда. И во-вторых, совершенно немыслимо всегда держать эту истину в голове на переднем плане. Противоречие поразило Гурни, показалось очередной пакостной шуточкой, какую разыгрывает с людьми их природа.
От дальнейшего сползания в омут бессмысленных умопостроений и депрессии его спас звонок домашнего телефона в кабинете.
На экране высветилось имя Хардвика.
— Да, Джек?
— Через десять минут после того, как я уехал, мне позвонил кореш из Интерпола. Судя по его тону — в последний раз позвонил. Слишком уж настойчиво я вытягивал из него все мельчайшие детали, какие он только мог раскопать в старых документах по семейству Паникосов. Прилепился к нему, как пиявка, — что вообще-то не в моей натуре, но ты ведь хотел побольше информации, а я живу ради служения тем, кто достойнее меня.
— Похвальное качество. И что ты обнаружил?
— Помнишь пожар в деревне Ликонос, при котором сгорела семейная сувенирная лавка? И погибло все семейство, кроме усыновленного поджигателя. Так вот, выяснилось, что это была не просто сувенирная лавочка, а у нее еще был маленький филиал, вроде дочернего предприятия, которым заправляла мать. — Он помолчал. — Продолжать надо?
— Дай, угадаю. Это была цветочная лавка. А мать звали Флоренс.
— Флоренсия, если уж совсем точно.
— Она погибла со всей семьей, да?
— Ну да, в огне — все до одного. А теперь маленький Питер разъезжает в фургончике с надписью «Цветы Флоренции». Какие идеи на этот счет, старичок? По-твоему, убивая людей, он о мамочке думает?
Гурни ответил не сразу. Второй раз за день употребленное собеседником словосочетание — в первый раз это были слова Эсти про «выстрелы с холма» — заставило его отвлечься от темы. На сей раз эту роль сыграло Хардвиково «в огне».
