Но Киселев не имел никакого опыта штабной работы, у него не было в армии ни единомышленников, ни друзей, зато было много тайных недоброжелателей. Недовольны его назначением были штабные чиновники, которые готовили ему «бурю», существовала и генеральская оппозиция новому начальнику, возглавляемая смещенным генералом Рудзевичем{130}. Поэтому Киселев быстро понял, что без помощи некогда всесильного «графского адъютанта» ему будет очень трудно стать полноценным начальником штаба, и решил забыть все свои «обиды» на Пестеля. Началось «странное сближение» царского любимца и ротмистра-декабриста, нередко ставившее в тупик и современников, и историков.
Уже через два месяца после приезда в Тульчин Киселев писал Закревскому по поводу Пестеля: «Я личностей не знаю и забываю прошедшие до приезда моего действия, о которых известился я, но отдавая справедливость способностям его, я полагаю услужить тем государю». Этим же письмом адресат уведомлялся, что «из всего здешнего синклита он (Пестель. —
Правда, как явствует из той же переписки, сближение с Пестелем не проходило гладко. Так, например, резкий срыв произошел в конце лета — начале осени 1819 года. В августе Киселев признался Закревскому в письме, что ценит в Пестеле «не душевные качества», но «способности ума и пользу, которую извлечь можно». «Впрочем, — добавил автор, — о моральности не говорю ни слова». В октябре отзывы Киселева становятся гораздо более резкими: «Он (Пестель. —
Разлад этот вскоре прошел, и восстановились взаимоотношения Киселева и Пестеля. Уже в ноябре начальник штаба сообщал Закревскому: «Должно сказать, что он (Пестель. —
В декабре 1819 года, во время пребывания Пестеля в Петербурге, между ним и Киселевым завязалась оживленная и вполне доверительная переписка{135}. И недолюбливавшему «графского адъютанта» дежурному генералу Главного штаба оставалось только пенять другу: «До меня слухи доходят, что тебя в армии не любят и что ты свободное время проводишь большею частию с Пестелем. Не веря сему, я желал бы знать от тебя истину. Неужели ты не укротил порывчивый свой нрав, о котором тебе несколько раз писал по приезде твоем в Тульчин, и какая связь дружбы тебя соединила с Пестелем, зная характер и нравственность его, о коих ты ко мне не раз писал»{136}.
«Истина» же состояла в том, что Киселев и Пестель стали ближайшими сотрудниками. У начальника штаба и старшего адъютанта командующего оказалось много общих дел. Они оба были заинтересованы в том, чтобы 2-я армия оказалась надежной и боеспособной: неопытный в штабной работе, но честолюбивый и полный желания сделать карьеру Киселев стремился оправдать царское доверие, Пестелю же сильная армия была нужна для будущей революции.
Конечно, сейчас уже невозможно в полной мере восстановить все служебные связи и общие дела Пестеля и Киселева, но можно с уверенностью говорить, что главными в их совместной армейской деятельности были три сферы: реформаторская, учебная и военно-полицейская.
Армейская реформа постоянно занимала воображение Киселева, причем виделась ему как часть общегосударственных реформ. Но в начале 1820-х годов он еще не был тем, кем стал в 1840-х: политиком-реформатором, умевшим мыслить в масштабах страны. По меткому замечанию историка М. А. Давыдова, у Киселева во 2-й армии «очень быстро сложилась психология трудяги-службиста»{137}. «Я себя убью дьявольской военной работой; продолжаю только потому, что надеюсь привести всё в порядок и тогда отдохнуть», — писал Киселев Закревскому 13 июля 1819 года{138}.
