То, что Волконский увидел и услышал на квартире Орлова, поразило воображение «гвардейского шалуна». Оказалось, что существует «иная колея действий и убеждений», нежели та, по которой он до того времени шел: «Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества»; «с этого времени началась для меня новая жизнь, я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга уже не верноподданного, а гражданина и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно по любви к отечеству»{339}.
Спустя несколько месяцев Волконский попал в Тульчин, в штаб 2-й армии. Там произошло его знакомство с Павлом Пестелем. «Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вродили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество», — писал Волконский в мемуарах{340}. Формально же его принял в тайное общество генерал-майор М. И. Фонвизин{341}.
В показаниях на следствии Сергей Волконский утверждал, что первые либеральные идеи зародились у него в 1813 году, когда он в составе русской армии проходил по Германии и общался «с разными частными лицами тех мест, где находился»{342}, а укрепились в 1814 и 1815 годах, когда он побывал в Лондоне и Париже. На этот раз в кругу его общения оказались мадам де Сталь, Бенжамен Констан[3], члены английской оппозиции.
Конечно, князь был прав в том, что в послевоенной Европе либеральные идеи были столь широко распространены, что мало кто из молодых русских офицеров не проникся ими. Сочувствие этим идеям сквозит, например, в послевоенных письмах Волконского его другу П. Д. Киселеву. В письме от 31 марта 1815 года, описывая наполеоновские Сто дней, он замечает: «Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это — доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне»; «Бонапарт, ставший во главе якобинской партии, гораздо сильнее, чем это предполагают; только после того, как хорошо приготовятся, можно начинать войну, которую против него вести с упорством, потому что — вы увидите, что если война будет, то она должна сделаться народной войной»{343}.
Однако от общих рассуждений о Бурбонах, Бонапарте и судьбах мировой истории весьма далеко до революционного образа мыслей и тем более образа действий. Кроме того, как видно из этого же письма, главным «либералом» для будущего декабриста в 1815 году был император Александр I: «Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека»{344}. И нет документов, свидетельствующих о том, что к 1819 году мнение Волконского о «либерализме» русского монарха изменилось.
Скорее всего, в заговор Волконского привели не либеральные идеи.
К началу 1820-х годов «гусарство», которым Волконский очень дорожил на первых этапах своей карьеры, стало массовым и из «чудачества» превратилось в поведенческий штамп, едва ли не в норму. Князь стал искать себе новое поприще, чтобы выделиться, вступил в масоны — но, кажется, деятельность «вольного каменщика» не удовлетворила его. Впоследствии Волконский утверждал, что вся его жизнь до заговора была совершенно бесцветной и ничем не отличалась от жизни большинства его «сослуживцев, однолеток: много пустого, ничего дельного»{345}.
В тайном же обществе князь обретал иной способ, говоря словами Ю. М. Лотмана, «найти
С начала 1820 года в генерале происходит разительная перемена: он перестает быть «шалуном» и «повесой», отказывается от идеи заграничного путешествия и, получив в 1821 году под свою команду 1-ю бригаду 19-й пехотной дивизии 2-й армии, безропотно принимает новое назначение и уезжает на место службы — в глухой украинский город Умань. Теперь его самолюбие не задевает даже тот очевидный факт, что назначение командиром пехотной бригады — явное карьерное понижение, поскольку служба в кавалерии была гораздо более престижной, чем в пехоте. В 1823 году, согласно мемуарам Волконского, император уже выражал «удовольствие» по поводу того, что «мсье Серж» «остепенился», «сошел с дурного пути»{347}.
