«Где я?» — думал про себя дезертир. Голос в голове звучал растерянно. Им степенно овладевало отчаяние.
Флэй почти не шевелился, ещё не отойдя от беспамятства. Его голова раскалывалась подчас невыносимее, чем у перебравшего пьяницы. Может, в месте его заточения и было сравнительно тепло, но холод… Холод будто бы исходил из самого его тела. По коже бегали мурашки. Спина покрывалась испариной.
И без того худо пришлось, так ещё и тьма навевала ему настроения, сравнимые с клаустрофобией. Альдред будто бы вернулся в пересохшую канализацию городища на острове. Никого, кроме него. А источник света настолько беден, что лишь усугубляет потерянность человека в давящей пустоте. Очерчивает границы его познания в бездне.
Ренегат напрягся, насколько мог. Хотел проверить, насколько туга верёвка, обвившая его руки, прицениться к шансам вырваться на свободу. Жалкая попытка. Едва дезертир дёрнулся, мышцы его отозвались гнетущим спазмом. Его позвоночник согнуло, будто стянутый тетивой лук. Что за мучения!
Лицо сморщилось, будто в глаза прыснули соком лимона. Зубы стиснулись, как вдруг челюсти разжались. А с губ, словно растянутая нота, сошёл жалобный скулеж побитой суки. Альдреду было худо, как никогда. Хуже всего то, что от этого состояния, совершенно статичного, беглец никак не мог избавиться.
Ведь самому себе — здесь и сейчас — он не принадлежал. Его схватили. Его удерживали в заточении. Мариновали зачем-то, будто кусок мяса, в полном одиночестве. Кошмар обыкновенного горожанина постиг и его — он стал жертвой. Кристаллизовался в образе добычи некого хищника. Но чьей?
Хотя даже в нынешнем положении вещей дезертир сумел отыскать и позитивные, казалось бы, моменты. Он ведь был должен умереть — прямо там, у донжона. Кровью истечь, как обыкновенный пьянчуга в подворотне от заточки. Его ещё теплый труп судьба обещала своре упырей, что уже откушала Копфом и Глизи. Но что-то пошло не так.
Мужчина в очках, вспоминал ренегат. Кем бы тот ни был, он умудрился притащить его сюда. Живьём. Что бы ни задумал неизвестный, с трупами не играется. Более того, он сделал всё, чтобы Альдред Флэй не помер по дороге в пункт назначения, чтобы не отправился на тот свет, пока руки очкарика не дойдут до него.
Колотая рана в туловище обработана. Зашита. Перевязана. Вероятно, нежданный спаситель успел досконально осмотреть свою жертву, пока тот пребывал в беспамятстве. Не зная мотивов содеянного, беглец бы не удивился, если бы очкарик ещё перевязал его ногу и руки свежими бинтами.
Это не могла быть обыкновенная забота. Его поступок не был свойственен жителям Саргуз — что до, что с приходом Чёрной Смерти. Он хотел, чтобы ренегат выжил. Но почему так?
Инквизиторская городская форма для экстренных выездов куда-то пропала. Остался предатель только в своих порванных штанах. Даже портянки — и те сняли. Вместо них неизвестный обвязал стопы Альдреда бинтами. То же самое — и руки.
Забота ли это? А может, замысел, который умом простого человека не постичь?
Если и был ответ, пустота помещения дать его не могла. Огонь — тем паче молчал.
Ренегат осёкся и вытянулся по струнке на стуле. Нет. Ему не показалось. Во тьме кто-то шевельнулся. Сквозь шелест очага и треск тлевших поленьев до ушей дезертира донёсся стук. Чьи-то каблуки обивали каменные плиты. Неизвестный приближался.
Тук. Тук. Тук. Словно сама Смерть решительно шла по душу Флэя, бодро подмахивая руками в приближении.
Пламя вырвало из полумрака чей-то силуэт. Свет попал на круглые линзы очков, проехался по стеклу, порождая зловещий блеск. За время затишья глаза Альдреда успели немного привыкнуть к отсутствию должного освещения. Перед его взором постепенно вырисовывались черты неизвестного — не то спасителя, не то похитителя.
«К-кто это ещё?..»
Маленький рот изогнулся в противной улыбочке. Из-за губ чуточку показались удивительно ровные и как будто бы белые зубы. Стало быть, это не какой-то отброс общества, а человек из высших слоев, не обделенный престижем, раз так за собой следил. Мог позволить себе, очевидно. Уже от этого узнику стало не по себе вдвойне: необъяснимая тревога, порождённая диссонансом.
Наоборот же, нет. С чудовищем на манер этого он уже встречался. Но тогда всё было несколько иначе. Теперь Альдред был один, а в тот злосчастный день — в тот злосчастный день он потерял то единственное, что оставалось дорого. Жизнь его поделилась на до и после — также чётко, как слоги в бойкой речевке.
Дезертир прищурился. Увы, не так много он мог рассмотреть, как хотелось бы.
Треугольное лицо — белое, как мел. Работы в поле этот человек не знал, а вот в местах, куда палящему солнцу Саргуз так просто не добраться…
Волосы его в темноте казались угольно-чёрными. Даже сейчас, когда всем плевать, как и кто выглядит, он отыскал время, чтобы их уложить вверх и вбок, дабы целиком открыть выпуклый лоб. Мало того, что очки, — густые брови чуть прятали глубоко посаженные, мелкие глаза.
