По надрывному кашлю и скулежу Альдред понял: молодчик со сломанными рёбрами ещё жив. Ренегат обернулся и увидел, как тот, несмотря на боль, отползает прочь. Медленнее черепахи, упрямее барана.
Недолго думая, дезертир подхватил боевой молот в свободную руку и пошёл к нему. Слыша плеск воды за собой, браток взвыл и попробовал ускориться. Увы, не тут-то было. Альдред подскочил к нему и с размаху вогнал ятаган в предплечье бандита. Тот заверещал, разбрызгивая слюни на мостовую.
Больше он никуда не денется от ренегата.
— Где Тринадцать? — строго спросил Альдред.
От молодчика ответа не последовало. Его больше заботили собственные муки.
— Где Тринадцать?! — взревел Флэй и опустил пятку на растопыренную пятерню бедолаги, давя пальцы. — Не молчи, тварь! Отвечай!
Тот верещал-верещал, но всё-таки собрал волю в кулак и выдавил из себя:
— Циановые Дворцы! Циановые Дворцы!..
Равновесный Мир катится в бездну, но группировка Макивера не изменяет своим предпочтениям. Сначала шумайская гостиница, теперь — сарацинская роскошная вилла. Умеют же они выбирать места для стоянок.
— Конкретнее! — требовал дезертир, продолжая ломать фаланги молодчику. — Адрес диктуй, мразь!
Сквозь скулёж преступника послышалось:
— Особняк Сансовини по улице Капрера. Там герб над главными воротами висит. С голубями! Не пропустишь.
«Естественно, не пропущу. А если уж эти придурки свет зажгут — уж тем более!»
— Людей у вас сколько? — продолжал Флэй, морально раздавливая бандита. Одного из тех, кто смотрел на него этим утром, как на мусор. Ему нравилось чувство, что дарует возмездие по горячим следам.
— Я не знаю! Не знаю! — верещал молодчик.
— Думай! Думай!
Альдред позволил себе пару раз огреть бедолагу пяткой по затылку. Не сильно, но и не слабо. Ровно столько, чтоб хорошо котелок варил. Эффект на лицо:
— Пара дюжин! Не больше! На тварей наткнулись.
«Всё равно много», — скривил губы в неудовольствии дезертир. Его пальцы сжались на древке молота.
— Макивер там? Сивый там?
— Оба там! — провизжал измученный браток.
«Чудесно. Я их мозги по стенке размажу!» — оживился Альдред.
Молодчик взмолился, позабыв о бандитской горделивости:
— Не надо, пацан! Хватит! Хорош! Дай дышать!
Флэй услышал достаточно. Бандит замер, почуяв неладное. Ренегат чуть расставил ноги, занося над головой молот. Квадратный боёк, перепачканный в запёкшейся чёрной крови, пикировал прямо на голову братка. Тот заверещал.
Голова раскололась, как арбуз, упавший с телеги на мостовую. Труп. Альдред встал, глядя на учинённое месиво, и сплюнул в лужу.
От четвёрки неудачников он получил, что хотел. Взяв поудобнее молот, бегом бросился в сторону Медресе. Где находится улица Капрера, дезертир не знал. Зато знал, что на въезде в Циановые Дворцы, как и в прочие уголки Города, стоят путевые знаки.
За ливень ренегат больше не беспокоился. Он уже чувствовал себя ходячим трупом: казалось, тело едва ли принадлежало ему. Предатель будто бы сморщился до размеров собственного мозга, управлявшего вручную этой непослушной, топорной махиной. Между тем все мысли его занимали только Тринадцать.
Церковь Равновесия говорит: если ударили по одной щеке, подставь другую. Но её же адепты сплошь и рядом нарушают это устоявшееся правило о смирении. Гармонистом — тем более, праведным — Альдред себя не считал. Так что об эту поговорку он и сам готов был с радостью вытереть ноги.
Ступни стонали, натыкаясь на острые рёбра брусчатки. По крайней мере, холодная дождевая вода остужала их, нивелируя боль. Жажда возмездия подарила второе дыхание. Боевой молот — оружие не из лёгких, но в руках Флэя ощущался не тяжелее бастарда.
В конце концов, дезертир очутился на сарацинской площади у Медресе. Тогдашние хозяева Города наименовали её в честь Аль-Джазифа.
Не славный полководец, поставивший на колени гармонистов, — и только поэтому название не поменяли. Этот человек был умелым врачевателем, который привил Саргузам восточную медицину и спас тысячи жизней. Всё-таки на Западе доктора являли собой по большей части скопище коновалов. И выживаемость пациентов соответствующая.
Жители Города почитали его, как настоящего героя, а к статуе Аль-Джазифа относились с особым трепетом. Чуть согбенный старец из меди, облачённый в несколько слоёв хлопка, и по сей день стоял, слегка склонив голову к груди. Если кто и обращался к лучшему из сарацин кощунственно, так это вездесущие, безмозглые голуби.
Именитый врачеватель ранее практиковал и преподавал религию Халифата в Медресе, образовывая юных сарацин. Те времена давно прошли, и теперь здание близ площади с финиковыми пальмами принудили под школу для богатеньких горожан. Другими словами, ничего, в сущности, не изменилось.
Просто в стенах Медресе больше не звучат хвалебные молитвы, обращённые к ифритам и Лунам. Преподаватели там набраны из величайших умов Запада, но не Востока. Да и лица учащихся — сплошь беленькие, румяные. Мораль и религиозность отошли на второй план, уступив естественным, точным и гуманитарным наукам.
